Осень возмездия (ЛП). Страница 15

ГЛАВА 10

Пуласки не сводил глаз с лица дочери. Связь то и дело подвисала: изображение Ясмин дёргалось и шло с лёгким запозданием.

— У тебя другая причёска, — заметил он. — И другой цвет волос.

Впервые с тех пор, как Ясмин уехала в Шотландию, они разговаривали по скайпу.

Дочь Пуласки, улыбаясь, заправила за ухо винно-красную прядь. Одна сторона головы была коротко подстрижена, другая осталась такой же длинной, как прежде.

— Нравится? Шеннон — парикмахер.

— Выглядишь отлично! И каково это — быть фанаткой в панк-группе?

Пуласки взял ноутбук и перешёл с ним в гостиную, где устроился на диване.

— А кто такая Шеннон?

— Дочь принимающей семьи. Она на два года старше меня.

— И они милые?

— Что? Пап, тут так трещит…

Он поправил микрофон гарнитуры.

— Я спрашиваю, они милые?

— Нет, они по утрам едят маленьких детей.

— Слава богу, а я уж решил, что это что-то серьёзное.

Ясмин ухмыльнулась.

— А у тебя как дела?

— Дома всё в порядке.

— Новые дела?

— Нет, — солгал он и бросил взгляд на папку, лежавшую на журнальном столике. По делу об убийстве Натали Суковой он как раз писал для LKA отчёт о расследовании смерти. Потом этот случай ещё неделями будет пылиться в ящике стола.

В конце концов, речь шла всего лишь о чешской девушке-наркоманке, которая, по всей вероятности, занималась проституцией. Судебная система уже много лет захлёбывалась от завалов дел, и даже жёлтая пресса не заинтересовалась этим убийством. Скорее всего, Пуласки так и не узнает, чем всё закончится, потому что ему уже придётся выезжать на новые места преступлений и писать новые отчёты.

— А ты уже познакомилась с каким-нибудь парнем в шотландском килте, который играет на волынке?

— Пап, какой штамп! — возмущённо покачала головой дочь. — Но, если честно, Эдинбург довольно запутанный и выглядит совсем средневеково, будто вот-вот из-за угла выйдет Шерлок Холмс.

— Холмс не жил в Средневековье.

— Пап! Холмс вообще не жил!

— Наглая девчонка!

— Ты по мне скучаешь? — спросила Ясмин.

— Нет, — солгал он и надеялся, что она не заметит его тревоги.

— Ты, чёрт возьми, врёшь.

— Пропади пропадом.

— Иди лесом.

Ещё какое-то время они так и перекидывались фразами, и Пуласки вытащил из памяти все непристойные английские выражения, которыми уже давным-давно не пользовался. Потом они смеялись, пока у Ясмин по щекам не потекли слёзы.

— Вот чему ты там, в Эдинбурге, учишься.

— Да и у тебя английский что надо, — похвалила она его.

Пуласки поднял голову. Это что, только что звонили в дверь? Он снял гарнитуру. Звонок раздался снова.

— Слушай, у меня тут гость, — перебил он её.

— В семь вечера?

— У нас уже восемь.

— Твоя подружка? — поддела его Ясмин.

— Ага, ещё и подружек из клуба по боулингу прихватила.

Ясмин рассмеялась.

— Ну да, конечно! — Она прекрасно знала, что он ни с кем не встречается. Несколько раз он и правда ходил на свидания с дамой из Марклеберга, но дальше дело не пошло.

— Ладно, давай, пока. Мир тебе, — сказала она.

— И тебе того же, — ответил он и разорвал связь.

Он, конечно, не был образцовым отцом и на конкурсе популярности среди католических родителей с большим отрывом занял бы последнее место, но Ясмин он воспитал так, как ему позволяла работа, — а это значило, что взрослеть и становиться самостоятельной ей пришлось очень рано. К тому же внешне она пошла в мать, но унаследовала и его грубоватую, циничную манеру и потому легко мирилась с его чудачествами.

Он захлопнул ноутбук, подошёл к двери в гостиную и заглянул в глазок. Перед дверью, озарённая жёлтым светом из коридора, стояла высокая стройная женщина с длинными чёрными волосами.

Микаэла! Что она здесь делает?

В этот момент автоматическое освещение в коридоре погасло. Похоже, она стояла там уже давно. Она что, не решалась позвонить? Или подслушивала у двери?

Он отодвинул задвижку защитного замка и открыл дверь.

— Здравствуйте, Микаэла. Как вы узнали мой адрес?

— Здравствуйте.

Не сказав больше ни слова, она протянула ему письмо из налоговой — его письмо, — на обратной стороне которого был указан его адрес. Письмо было не распечатано.

— Я уже думал, куда оно делось.

Он положил конверт на комод.

— Вы могли бы просто спросить у меня адрес. За кражу вы можете угодить под уголовную статью.

— Но я же его вернула.

Со вздохом он отступил в сторону.

— Проходите.

— Спасибо.

На ней были те же чёрные джинсы, что и днём, а ещё туфли на каблуках и узкий тёмный свитер с высоким горлом, подчёркивавший фигуру. На сгибе руки она держала пальто. Ногти у неё были ломкие, без лака, а ссадина под глазом всё ещё отливала всеми цветами.

И сейчас он снова невольно посмотрел на неё, но Микаэла не отвела взгляда, будто привыкла к тому, что мужчины смотрят на неё именно так.

Пока она стояла в прихожей, разглядывая фотографии на стенах и на комоде, он прошёл в гостиную.

— Проходите сюда, — крикнул он и сунул дело об убийстве Натали под подушки на кресле.

Она оторвалась от фотографии Ясмин и вошла в гостиную.

— У вас есть дочь?

— Да, ей пятнадцать, сейчас она в языковой поездке в Шотландии. Садитесь.

— Я не хочу мешать.

— Всё в порядке, я один дома.

— А ваша жена?

— Вот она.

Он указал на фотографию на полке над телевизором.

— Красивая женщина.

— Да, была. Она работала редактором в издательстве детской литературы. Умерла восемь лет назад… из-за неверной дозировки во время химиотерапии.

Он и сам не знал, зачем рассказал ей это, тем более что Микаэлу толком не знал.

— Могу представить, через что вам пришлось пройти. Мне очень жаль. Я работала в лаборатории, а потом у врача… тогда, в Праге.

При упоминании Праги в его голове на миг вспыхнуло дежавю, но почти сразу исчезло.

Пуласки посмотрел на неё. Он и без того уже подозревал, что Микаэла — не просто уборщица. И всё же… сколько раз он уже слышал эти слова. Мне очень жаль. Примите мои соболезнования. Время лечит. Чушь. Время ничего не лечит. К одиночеству просто привыкаешь. К тому же в большинстве случаев это звучит неискренне. Не более чем дежурная фраза, когда не знаешь, что ещё сказать, — даже от людей, хорошо знавших Карин.

Но Микаэла говорила искренне. Он слышал это по её голосу и видел по её взгляду. А Пуласки ошибался редко.

Впрочем, со вчерашнего дня она и сама знала, что значит потерять любимого человека… А может, потеряла и ещё кого-то, просто пока не была в этом уверена.

Он подумал о её другой дочери, Дане, которая была всего на год старше Ясмин.

Они сели на диван.

— Вы всё-таки хотите подать заявление о побоях? — спросил он, когда она некоторое время молчала.

Она покачала головой с таким видом, словно не придавала значения подобным пустякам, как синяк, потому что уже давно перестала надеяться, что кто-то поможет ей из-за этого.

— Где я могу найти этого Алекса?

Пуласки глубоко вздохнул.

— Что вы от него хотите?

— Поговорить с ним.

— Могу представить, но, по-моему, это плохая идея. Я…

— Вы не хотите мне помочь?

Микаэла не ходила вокруг да около. Очевидно, она не хотела попусту терять время. Или не могла.

— Конечно, я хочу вам помочь, но такие разговоры лучше оставить коллегам из отдела убийств.

— Кто убил Натали?

— Мы не знаем.

Вообще-то он должен был сказать: мы ещё не знаем. Но Пуласки не верил, что это убийство когда-нибудь раскроют.

— Вы говорили с Винтереггером?

— Да, он довольно молодой и… — Она осеклась. — Вы хорошо его знаете?

— Говорите прямо. Он надутый, самодовольный сноб.

— Сноб?

— Кабинетный сиделец, для которого карьера важнее опыта.

Она поджала губы.

— Ладно, я поняла. И нет, он мне не поможет.