Космос.Today IV (СИ). Страница 17

Шоколад, а не служба. Если кишки, открытые переломы, кровь, блевоту и дерьмо не вспоминать — лучшая работа в мире. Еще б винтовку в руки не брать никогда — так и вообще сказка.

Штаны заработали, отклик пошел, одежда подогналась по фигуре, на месте сцепки с ботинками пробежалась неоновая искорка: есть контакт! Настало время куртки и кирасы, и я уже намеревался заняться и ими тоже, как вдруг едва слышно скрипнула дверь десантного отсека.

— Тук-тук! — сказала Маша, заглядывая внутрь машины. — Ты тут? Сева сказал, что костюм настраиваешь. Я тебе перекусить принесла. Представь себе — немцы нам колбасок жареных подвезли. И хлеб — свежий!

— Ого! — обрадовался я и как был, в одних штанах и ботинках, выбрался из операционной — там мне оказалось сподручнее работать с терминалом, чем из кабины или центра управления огнем. — Привет, Маша Ларсен!

И только после того, как бровь у нее поползла вверх, я сообразил, что снова стою перед ней полураздетый.

— Привет, Тима Сорока, — странным тоном проговорила она.

— А-а-а, блин. Сейчас оденусь, извини…

— Да как бы и не стоит извиняться, все клево, — глаза у нее смеялись. — Представь себе, кроме хлеба и колбасок, нас и чаем снабдили. Индийским, крупнолистовым! Угостишь даму чаем?

— Мадмуазель! — сказал я. — Какая из тебя дама? А кипяток — сделаем. Это ж медэвак, тут, как в Греции — все есть, даже кипятильник.

Ларсен стала выкладывать контейнеры с угощением, посматривая на меня. Ну, а я посматривал на нее. Женщины в принципе — самое прекрасное, что есть в мире, а Маша Ларсен так и вовсе — произведение искусства.

— Я бы хотел снова посмотреть на тебя в платье, — вдруг ляпнул я. — Ну, хотя бы и в том сари, что тебе эльфы подарили.

— М? — удивилась девушка. — Внезапный заход!

— Ну, ты все время в черном, — пояснил я, с удовольствием наблюдая за тем, как она накрывает на стол — точнее, выдвижной маленький столик в операционной. — Один раз, правда, ты делала мне массаж головы в спортивках, но это не считается. Черный «научный» комбез, черный доспех — тебе очень идет, но я вспоминал выпускной, вспоминал стройотряд, все эти твои платьишки, и какая ты была красивая…

— Эу! Что значит — «была»? — артистично удивилась она.

— Есть! Есть! — спохватился я.

— Что значит — есть? — она снова вздернула бровь.

— Ты, Маша, была и есть очень красивая, — сглотнул ком в горле я. — По крайней мере — для меня. Для меня ты очень красивая девушка. Э-э-э-э… Самая красивая?

— О-фи-геть! — она распрямилась и смотрела на меня, уперев руки в боки. — Клево! Свершилось, Господи! Тима сказал мне комплимент! Это мы сколько с тобой знакомы? Когда мы с тобой «Покахонтас» по видику смотрели? Двадцать пять лет назад? Первый комплимент за двадцать пять лет, и какой — «самая красивая для меня девушка!»

— Да ладно тебе, я что, никогда…? — я поверить не мог, что был таким дебилом.

— Никогда, — кивнула она. — Ни одного разика. Лучший парень Тимур Сорока никогда не говорил мне комплиментов. Он всегда восхищался моими танцами, рисунками, вокалом и учебой, и хвалил мою выпечку, и одобрял книжки, которые я читаю и фильмы, которые я смотрю. Этот самый замечательный бесчувственный чурбан таскал за меня тяжелые сумки и даже прикрутил полочку в моей общаге. И никогда не говорил, что у меня красивые глаза или там, попа!

— Попа? — вот этого я и вправду не ожидал.

— Еще скажи, что некрасивая!

— Да блин! — я был очень зол на себя, потому что все, что она говорила, было истинной правдой, и я черт знает, почему не говорил самой красивой девушке в мире об этом.

Все время думал, что не к месту, или думал, что буду смешным, или считал, что она — не моего уровня. Мол, где я, и где она! Умница и красавица — и какой-то хрен с куста… Чего, мол, позориться? А по факту — вел себя просто, как кретин. С ее точки зрения, она даже могла думать…

…что не нравится мне как девушка. Вот это, блин, открытие. Из-за совершенно тупой боязни быть отверженным я не говорил ей комплиментов. Что у меня — батарейка бы села, если бы я что-то такое промямлил? Или корона с башки бы упала? Ну, и бредятина, а? При этом всем остальным людям — не важно, какого они пола — я вполне искренне мог сказать, что думаю об их внешности. Почему, например, не сообщить парню из тренажерки, что у него классно раскачаны плечи, или не заявить Багателии, что я завидую его роскошной бороде? И другим девушкам, и той же Карине — им я мог выдать что угодно.

С Машей я чувствовал себя уязвимым. Я слишком дорожил тем общением и той степенью доверия, что между нами установилась. И потому не говорил ей, что у нее отличная фигура, красивые глаза и умопомрачительная шея? Какая махровая тупизна, что плохого могло случиться, если бы я это сказал?

Как и любому другому человеку, ей просто стало бы приятно, вот и все!

— Что — «блин»? Тима, ты чего? Наплюй, фигня же! Чего ты застыл? — на ее лице появилось удивленное и, кажется, слегка растерянное выражение.

— Инсайт, — пояснил я. — Можно сказать — катарсис. Если для этого нужно было полететь в космос и попасть в плен к Системе, а потом оказаться среди герметичного хоррора — нет проблем. Пусть так. Внимание!

Я набрал в легкие побольше воздуха и выпалил:

— Маша — у тебя потрясающая попа. Вообще — фигура просто отпад. Всегда! В пятнадцать, в двадцать и в двадцать восемь. Я всегда был в полном обалдении от того, как ты выглядишь, как одеваешься, какая у тебя прическа, как ты двигаешься. Больше всего мне нравится, когда ты вот так, как сейчас, вытягиваешься в струнку и поворачиваешь голову — изгиб шеи, светлые волосы на щеке, ключица, плечо — особенно, когда платье с открытыми плечами — я от этого балдею. Просто — красиво, эстетично, как море у Айвазовского на картинах или интерьер Казанского собора в Питере. И да, чертовски привлекательно. Вот! Наверное, этого недостаточно, чтобы компенсировать двадцать пять лет кретинского поведения, и да, я — настоящий тормоз почкория, но — начало положено.

Ларсен по своей привычке махала ладонями, чтобы охладить лицо. Она раскраснелась и смотрела на меня широко открытыми глазами.

— Спокойно, Маша, спокойно, — сказала она сама себе. — А ты, Тима… Ты… Ты если бы мне такое в лагере сказал или на выпускной — я, может… Ну, массаж Гоше точно бы делать не стала. Может, и замуж бы не вышла… Ой, бли-и-ин! А можно я щас уже пойду?

— Куда это ты собралась? Чай готов, — я одновременно и тупел, и кайфовал от всей это ситуации, у меня внутри поселился тот самый восхитительный трепет, как перед прыжком в воду с огромной высоты, или перед дракой с заведомо гораздо более сильным противником, от которой никак нельзя, да и не хочется уклониться.

— Ну, раз чай… — она села рядом, отвернувшись от меня и глядя в стену.

Я вдохнул, выдохнул и напомнил себе мысленно свое обещание — не форсировать события до «Ломоносова». Не знаю, можно ли было считать наши такие разговоры «форсированием», но нечто большее точно станет проблемой, в этом я не сомневался.

Тем более — Карина. Нельзя начинать что-то новое, не поставив все точки над i. Для себя-то я все решил еще перед тем, как отправился на Фоану: пожелание сдохнуть от журналистки за то, что я якобы отжал ее командировку — это было уже чересчур, однозначно.

— Итак — колбаса, теплый хлеб, индийский чай, доступ к арсеналам и складам, — стал загибать пальцы я. — Ганзейцы вдруг стали чертовски щедрыми хозяевами, да? Хотя до рейда в четвертый модуль мы от них только помещение, энергию и воду получили, даже подъедали свои фоанские запасы, я правильно понимаю?

— Та-а-ак? — похоже, мой ход с переменой темы Ларсен оценила.

Это ее полуутвердительное «та-ак» прозвучало даже с некоторым облегчением.

— Скажи мне, товарищ центурион: чего от нас ждет Штоф? Точнее — чего от нас хочет его командование? Зачем ауксилии «Ганза» своевольный Руссише Айнхайт из двадцати человек и одного медэвака?

— О! Щас-щас-щас, — Маша взяла один бутерброд себе, другой — протянула мне, откусила большой кусок и запила чаем.