Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 43

Стряхнув зерно в траву, дед хмыкнул:

— Учись, Фрол. Телега-то поумнее твоей животины будет. На посту пайку не требует.

— У меня она хоть живая, — огрызнулся парень.

— С таким седоком — это как посмотреть! — прилетело от конвойных.

Сычев жестом оборвал смех.

— Хорош зубы скалить. Ход покажешь?

Я согласно кивнул, косясь на угрожающие пики. Хорунжий махнул рукой и пики опустили. Стало как-то комфортнее.

Скосив глаза на Ивана, я скомандовал малый ход. Ваня вышел, завел движок, вернулся за руль и плавно потянул рычаги. Ось провернулась. Корпус мелко задрожал, выплюнув из-под кожуха порцию сизого, пахнущего перегаром выхлопа. Лошади шарахнулись в стороны, заставляя всадников натягивать поводья. Фрол отпрыгнул от греха подальше.

Хорунжий тем временем сверлил взглядом нашу команду, игнорируя пыхтящую машину. Грамотный мужик, понимает, что от неведомой железяки беды всяко меньше, чем от нервного дурака.

— Хватит, — бросил Сычев, спешиваясь.

Иван послушно вернул руки на борт. Казак неспешно обошел «Аврору» по кругу. Внутрь не лез, придирчиво оглядел кожух, запертые ящики, бутыли в ременной оплетке и массивные колеса. Затем уставился на меня.

— Засады внутри нет, грамота с печатью. Выходит, вы из наших.

— Из наших, — подтвердил я.

— Это мы сейчас разобрались. А встреть вы на тракте горячие головы? Ни пароля, ни провожатого. Насадили бы вас на пики, и поминай как звали.

Оправдываться было глупо, ведь он был прав. Пора понять уже, что не в Питере я, а на самой что ни на есть войне. Хотелось от души влепить себе затрещину. Всю жизнь возился с допусками, шлифовал каждую грань, а выперся на прифронтовой тракт без опознавательных знаков. Браво, Толя. Собрал чудо техники, чтобы в первом же выезде получить дырку в пузе от своих же.

— До лагеря пойдете под присмотром, — отрезал Сычев, забираясь в седло.

Фрол с опаской покосился на пыхающую паром телегу.

— Дядь Степан, а ну как она в пути выпить потребует?

Хорунжий брезгливо отмахнулся:

— Потребует — колыбельную ей споешь. Вы ж теперь друзья.

Донцы вновь заржали, заметно расслабившись. Спорить и доказывать, что двигателю нужны регулярные дозаправки, я не стал. «Пьющая телега» — понятное народу прозвище, окрестили — значит, приняли.

Обратный путь проделали в кольце оцепления. Двое донцов трусили в авангарде, Сычев держался справа, а Фрол замыкал колонну, старательно соблюдая дистанцию. Иван аккуратно вел «Аврору» по колее, за нами шло наше охранение — ох и получат они от Толстого. Одно название — охрана. Я задумчиво разглядывал раскачивающиеся пики конвоиров. Четверть часа назад эти жала едва не прошили нам шкуры, а теперь служат эскортом. Специфический здесь путь у прогресса: от анафемы до конвоирования под хиханьки.

У заставы наше цветастое шествие вызвало фурор. Караульные вытянули шеи, перешептываясь.

— Гля, донцы телегу захватили! — крикнул кто-то.

— Ту самую, винную!

Вышедший навстречу Потапенко, оценив состав делегации и мое кислое лицо, сам нахмурился. Из-за походного стола настороженно привстал Толстой. Возле рабочего навеса Иван дернул рычаги, заглушая мотор.

Спрыгнув на землю, Сычев подошел к Потапенко и что-то сообщил.

Лагерь быстро возвращался к рутине: Иван полез под капот щупать ремни.

Пока у ворот еще стихали смешки, я жестом позвал Потапенко с Толстым под навес.

В кои-то веки железо работало как часы, зато пресловутый человеческий фактор едва не отправил нас на тот свет. Нужно придумать нашей жестянке «свое» лицо.

— Значит так, господа, — я обвел собрание взглядом. — Подорожную с седла не прочтешь. Пароль сквозь грохот машин не докричишься. Опознавать нас должны издали. Причем так, чтобы для француза мы остались обычной грязной фурой.

Потапенко задумчиво потер подбородок:

— Выходит, нужна особая примета для всех застав. И желательно не броская. Яркий флажок не подойдет.

Выудив кусок мела, я чиркнул по парусине две жирные диагонали.

— Сделаем косые боковые напуски. Сзади пустим широкий разрез с раздвоенным краем. Знающий человек срисует рваный контур на ветру.

В итоге отправили депеши по заставам. Серо-бурая фура, два косых напуска, рваный задник, скрытый флажок из-под борта. При появлении окликать. Вот такая выстраданная инструкция.

Как потом оказалось, Сычев был подчирненным Потапенко, поэтому, раз уж мы «познакомились», он все чаще появлялся вместе с Потапенко.

Хорунжий выделил нам персонального провожатого.

— Фролку забирайте, — кивнул он на парня, что взял с собой.

Парень аж поперхнулся:

— Это чего ради?

— А того. Ты уже обделался при виде бесовской кареты, другим станичникам доходчивее объяснишь, что к чему.

— Никак нет, господин хорунжий, я просто ее изучал! — побагровел казак.

— Вот и продолжишь изучать.

Фрол нехотя выпятил грудь, кажется, все же персональное поручение льстило его самолюбию.

Шорник пришил тент. Парусина удачно скрыла металлический блеск кожухов. Косые складки ломали силуэт, а задний клапан угрожающе хлопал на ветру. Иван десяток раз дернул вымпел — механизм работал. Потапенко погнал гонцов с ориентировками на ближайшие посты.

Заложив финальный круг вокруг нашей колесницы, Фрол выдал совершенно серьезно:

— Ну, теперь вроде наша, христианская. Жуткая, правда, спасу нет. Зато своя.

Я удовлетворенно покрутил в руках трость. Маскировка вышла корявой, зато теперь эта пыхтящая спиртом железяка приобрела уставную физиономию.

Ближе к вечеру у нашего навеса нарисовался Сычев.

— Яков Петрович к костру кличет, — доложил хорунжий. — Вас, Федора Иваныча и механика. Меня, стало быть, тоже прихватить велел.

— Какой еще Яков Петрович?

Сычев искренне удивился моему невежеству:

— Кульнев же.

Я не сразу понял кто это. Но потом на задворках память фсплыли обрывочные знания. Кульнев. Гусары. Легенда авангарда. И смерть. Ядро на старте Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года, где-то здесь неподалеку. Знать о чужой смерти — штука дрянная, а помнить его вот так, обрывками без точной даты — и вовсе пытка. Это я еще со времен декабристов помню. Никогда не забуду эмоции при общении с Пестелем и остальными его будущими соратниками.

— Чего ему надобно? — подобрался Федор Иванович, который услышал про «приглашение».

— Видать слух дошел. Сперва хохотал, потом велел авторов доставить. Сказал, железяку и поутру оглядеть успеет, а на людей лучше при свете огня смотреть.

Я пожал плечами и направился за провожатым вместе с Ваней и Толстым, Фрол пристроился хвостиком. Штабного снобизма у костра не наблюдалось. Кульнев сидел на бревне в расстегнутой шинели, вперемешку с гусарами и казаками, гревшими руки над углями. Выглядел он колоритно, подвижный, с лихими бакенбардами. Взгляд у него был цепкий и насмешливый.

— А, пожаловали кудесники! — гаркнул он. — Это который из вас телегу винцом спаивает?

— Григорий Пантелеевич, — отрекомендовал меня хорунжий. — При нем Федор Иванович и механик Иван. Водитель.

— Водитель? Лихо звучит. Кучер при моторе, значит. Присаживайтесь ближе к огню.

Мы с Толстым пристроились на чурбанах. Иван же встал поодаль, грамотно перекрывая сектор обзора на проход между возами. Кульнев срисовал маневр.

— Твой орлик и на привале караул тащит?

— Издержки мастерства, — хмыкнул я.

— Полезные издержки.

Сычев в красках расписал наши дневные приключения. Засада в пыли, вскинутые пики, дегустация овса. Гусары посмеялись на моменте с пайком, а Фрол, сидевший во втором ряду, обиженно вскинулся:

— Да не мой то овес был, ваше превосходительство!

— А ты чем занят был?

— Обстановку изучал.

— Из канавы?

Вокруг заржали пуще прежнего. Казак побагровел, но огрызнулся:

— Канава сама под ноги подвернулась!

Кульнев расхохотался от души.

— Фрол, ты теперь при механизме главный знаток. Знаешь, что машина овса не любит, лошадей стращает, но людей пока не жрет.