Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 41

Когда плотники закончили с навесами на нашем дворе, а часовые вконец ошалели от бесконечных просьб зевак «глянуть на диво», прибыла первая партия.

За последние дни воображение подкидывало мне самые паскудные сценарии: от вскрытых по дурости ящиков и утопленных баллонов до ретивого местного начальника, разобравшего «Аврору» на винтики ради поддержания «порядка».

У берега уже роилась пестрая толпа из грузчиков и залетных офицеров. Потапенко матом отгонял чужие подводы. У крайней баржи, вцепившись в опись, возвышался граф Толстой.

Столичный франт бесследно растворился где-то на трактах между Петербургом и Ригой. Дорожный сюртук стоял колом от пыли, манжеты были измазаны дегтем. Сорванным голосом он раздавал короткие команды.

— Сперва покормить людей, — сказал я, подходя ближе.

Мы тепло встретили друг друга. Граф все же единственный близкий мне человек в этом мире, как это ни парадоксально не звучит.

Пока мои люди уплетали горячую кашу, привалившись к стене хлебного магазина, мы прошлись по списку потерь. Один ременной ящик подмок с угла, хотя сургуч чудом уцелел. На второй барже ушлый старший перевозчик попытался вскрыть закрытый груз для «переучета» — Толстой стребовал с него бумагу с печатью и фамилией, которой у того, естественно, не оказалось. Часть баллонов ушла подводами и застряла на раскисшей после дождя дороге. Вдобавок пара машин и несколько ящиков все еще тащились где-то под Ригой. Сухой остаток: девять «Аврор», два запасных насоса, запасные ремни, кое-какой инструмент, лекарский сундук, баллоны и оружейный груз.

— Люди все целы?

— Обошлось, — кашлянул Толстой. — Один только руку в кровь разбил при перегрузке, местный лекарь перемотал кое-как.

— Его к котлу и спать.

— Будет рваться в работу.

Толстой криво усмехнулся и выудил из кармана замусоленный лист.

— Здесь список тех, кто проявлял упорство и мешал передвижению. Половина лезла из чистого любопытства, прочие — от чрезмерного служебного рвения.

— Инициативный дурак опаснее вражеского шпиона, — хмыкнул я.

Иван жестами раскидал людей по точкам. Потапенко сгреб лишних солдат и отправил за водой и дровами.

Первую «Аврору» вытягивали с баржи на руках. Рабочие торопливо подкинули доски, выкатили тяжелые колеса на настил, накинули на борта плотную парусину и поволокли агрегат к нашему двору. В солдатской толпе зашелестело:

— Гля, братцы, чудо дивное…

— Грят, малых лошадей внутрь засунули!

— Олух царя небесного! Малым коням тоже жрать надо!

— Агась, грят, пойло любят заморское, винное…

Грянул дружный гогот. Отлично. Пусть скалят зубы и травят байки, лишь бы за черту не лезли.

У самых ворот нарисовался какой-то поручик, попытавшийся нырнуть под навес следом за машиной.

— Приемка закрытая, — я преградил ему дорогу тростью. — Поставим технику — организуем отдельный смотр для господ офицеров.

— Начальство интересуется, — поручик не сдавался, вытягивая шею. — Брешут, будто эти штуки без смены лошадей бегают?

— Бегают.

— Стало быть, не чертовщина?

— Механика, господин поручик. Обыкновенная механика.

Под навесом скинули часть ткани. Я простучал колеса, проверил крепления и натяжение ремней. Иван пролез под днище, мазнул пальцем по грязи и подозвал мастера к задней оси. Толстой, пошатываясь от усталости, торчал рядом с зажатой в кулаке описью.

— Упади уже куда-нибудь, — буркнул я, не отрываясь от машины. — Ты груз дотащил. Дальше наша забота.

— Хам ты, Григорий. Что только в тебе дамы находят?

Я промолчал, дабы не подкидывать дровишек в топку воображения графа.

Благо Толстой безропотно рухнул на ближайшую чурку.

К сумеркам три из шести машин надежно укрылись под навесами. Ящики с оружейным грузом утащили в дальний угол сарая, выставив двойной караул, а лекарский сундук перенесли в сухую каморку. Людей Толстого уложили в амбаре. Отряд наполовину был в сборе.

День катился к финалу, когда на горизонте нарисовалась новая проблема. Часовые привели к воротам офицера из Южной армии. Козырнув, он представился от имени князя Петра Ивановича Багратиона и вручил мне запечатанный пакет.

Я удивился такому. Откуда Багратиону-то знать про меня? Или уже гонцы с депешами вовсю курсируют между армиями? Тогда почему они так неудачно расположились? Или не знают дислокации армии Бонапарта?

Послание было странным. Князь желал знать, по какому такому регламенту распределяются новые экипажи, светит ли Второй армии подобная роскошь, и отчего боевых офицеров не подпускают к технике, о которой треплются в столичных салонах. Тверской завод в тексте не мелькал. Имя Екатерины Павловны тоже благоразумно опустили. Обида и ревность?

Его раздражение было понятным. У Южной армии не самое лучшее положение, слухи о самодвижущихся повозках дошли до Багратиона, и он законно требовал свою долю. Удивляет только как за неделю эти слухи так быстро распространились по армии. Для Багратиона я был выскочкой-ювелиром со связями при дворе.

— Его светлость ждет объяснений, — чеканя слова, произнес посланник.

— Объяснения, значит, — задумчиво протянул я. — Передайте князю: первая партия крошечная и сейчас проходит приемку. Выкатим машины на испытания — составим порядок применения, пустим бумаги через штаб.

— Его светлость полагает, что тверские Авроры нужны ему сейчас.

— Передайте князю дословно: у меня есть личное распоряжение императора на этот счет.

Проводив взглядом нарочного, я велел запереть ворота. Толстой дрых прямо на жесткой лавке, подложив под щеку пухлую папку с описями. Иван стоял у входа в сарай в свете тусклого фонаря.

Следующее утро идеально подходило для первого выезда. Пока еще три «Авроры» перемещались с баржи, которую всю ночь караулили мои люди, можно было провести прогон.

В экипаж взял только Ваню за руль. Я устроился рядом. В сопровождение взял пятерых из Отряда, Толстой командовал разгрузкой барж.

Иван возился у «Авроры» с самого рассвета. Лично скрутил крышку с горловины, протер резьбу, сунул подмастерью под нос открытую бутыль — проверить запах — и только после этого дал отмашку на заливку. Молодой парень суетился, руки у него явно опережали мысли. Одним взглядом Иван осадил торопыгу, отобрал воронку, еще раз протер край и вернул инструмент.

Потапенко притащил развернутую карту.

— Основной тракт до поста сухой. У низины пойдет песок. Дальше, после третьей версты, начинается разбитая обозная колея. Я предупредил заставу, чтобы ждали вас и не суетились.

Я поблагодарил офицера. Потапенко пошел отгонять зевак от ворот. Несколько солдат все же терлись у забора, делая вид, что страшно заняты починкой ремней и чисткой ведер. Один так пристально пялился на бутыли со спиртом, что вопрос читался у него прямо на лбу.

— Это она, выходит, замест овса пьет? — не выдержал служивый.

— Овес коням оставь, — рявкнул Потапенко. — А сам дуй к котлам, пока я тебе наряд не выписал.

В толпе загоготали, народ начал расходиться.

Поудобнее перехватив трость, я дал знак. Иван проверил рычаги и плавно вывел машину из-под навеса. С раскрытой на коленях книжкой я смахивал на дотошного конторского счетовода. В грязи военного лагеря, «Аврору» надо заставить пахать как обычную ломовую лошадь.

Конный отряд шел за нами в охранении. На первых саженях Иван осторожничал. У колодца стояла водовозная телега; кучер, завидев нас, вцепился в поводья и обложил лошадей матом. Мы миновали дымящие кухни, стоянку артиллерийских повозок и хмурого старого пушкаря, который долго смотрел нам вслед.

Выйдя на прямой участок, Иван поддал ходу. Нас несло заметно быстрее обычной подводы, но без сильной тряски: колеса мягко глотали землю, корпус слегка дрожал на мелких камнях, ремни держали натяжение. В блокнот ложились цифры: километраж, тяга, расход. После второй версты Иван остановился, откинул крышку и пощупал ремень. Нагрев в пределах нормы.

В низине, где колеса пошли вязнуть в песке, Иван сбросил скорость. На дороге народ реагировал в меру своей испорченности. Какой-то мужик снял шапку и встал столбом у плетня. Две бабы у колодца инстинктивно спрятали ведра за спину, потом одна размашисто перекрестилась и нервно прыснула. Мелкие пацанята рванули было за нами следом, но стоило охране обернуться, как вся ватага с визгом растворилась в крапиве. Солдаты на обозной стоянке орали что-то про лошадей, а один на полном серьезе убеждал товарищей, что внутри сидят карлики-немцы и крутят педали. Разубеждать публику я не стал.