Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 35

— Лошади тоже наперечет, ваше благородие. Железная повозка сама ходит, а я под нее пару добрых упряжек ставь.

Я посмотрел на Карпа, затем перевел взгляд на Лужина.

— Сколько выгадаете по времени?

— Полдня, — оживился асессор. С цифрами ему было явно комфортнее.

— Замечательно. А если по пути полетит клапан, придется править крепление и ждать мастера?

Он замялся. Стянув перчатку, я прикоснулся к баллонному гнезду. Нужно сбить их канцелярский раж.

— У каждого механизма есть свой предел прочности, — произнес я, мысленно подбирая местный аналог слову «ресурс». — Каждая лишняя верста вытрясает душу из осей и креплений. Здесь у нас под рукой мастера и инструменты. Встрянете в чистом поле — будете вдали от мастеров. Эти ваши полдня копеечной выгоды обернутся неделей.

Асессор кашлянул, косясь на «Аврору».

— Предписание требует скорой отправки.

— Доставки в исправности, — поправил я. — Готов поставить свою подпись под этим пунктом.

Карп хмыкнул в бороду:

— Выходит, своим ходом ни-ни?

— До Кронштадта тащим баржами. В море речная посудина не сунется, перегрузимся на транспорты. До Риги по морю, дальше по Двине, насколько позволит течение. Машины должны добраться до армии целыми.

Водя пальцем по строчкам, Лужин нахмурился:

— В таком случае старшему партии необходимы полномочия менять маршрут. Иначе встанут при первой поломке и будут ждать приказа сверху.

— Именно этого я и добиваюсь.

— С обязательным рапортом?

— Разумеется. Старший принимает решение исходя из обстановки. А не потому, что ему вожжа под хвост попала.

Лужин задумался. Взгляд его изменился, диковинные повозки наконец-то превратились в груз, за порчу которого спросят.

— Внесу это в порядок перевозки.

— И еще одно. Оружейные ящики идут отдельной строкой.

— Оружие под чьей охраной?

Я ткнул тростью в сторону двух бойцов Отряда:

— До передачи военным — под моей. После — под расписку. Кто сорвет пломбу без старшего, будет иметь бледный вид перед военным ведомством. И передо мной. Причем первый вариант предпочтительнее для виновного.

Лужин позволил себе скупую усмешку.

— Умеете убеждать, Григорий Пантелеевич.

На этом торги закончились. Асессор ушел к столу скрипеть пером, Карп Савельев побрел проверять настил.

Вот она, сила бюрократии. Лишний человек от государства, а выслужиться хочет, чувствует «власть». Так и хочется тросточкой по макушке погладить.

Шестую «Аврору» покатили к сходням, предварительно сняв передний кожух. Двое плотников уперлись в брус, четверо рабочих навалились на колеса. Иван зашел сбоку, сжимая в руке деревянный клин. Я шагнул вперед, отбрасывая концом трости случайную щепку из-под левого колеса. Крошечная деревяшка может наделать больших бед, попади она под обод в неудачный момент.

— Ровнее бери! — рявкнул старший, направляя ось. — Правое не жми к краю!

Люди выровняли ход. Машина нехотя поползла по доскам.

— Стой! Клин!

Иван вставил клин и рабочий вбил парой глухих ударов. Проверил второй, мазнул ладонью по ремню и ткнул пальцем туда, где требовалось подложить войлок. Разговоры он не жаловал, предпочитая общаться жестами. Ваня все же хорош, все меньше пользуется тростью, но насколько я знаю от Беверлея, без нее он точно не сможет жить всю оставшуюся жизнь.

Осматривая узлы, я заставил перетянуть один из ремней. Угол мне не понравился. Протрется кожа на первом же ухабе — и лентяй, что криво его закрепил окажется крайним.

Ближе к полудню суета на пристани улеглась. Одни таскали солому, другие приколачивали бирки, оружейные ящики заперли в фургоне под присмотром унтер-офицера. Номера я велел дублировать крупно — на коже, дереве, в ведомостях. Чернила размокнут, бумага сгниет, но три разных следа разом не уничтожить.

Отойдя на край настила, я оперся на трость. На барже крепили седьмую машину. Еще десять дожидались своей очереди.

Моя зона ответственности, по сути, на этом заканчивалась. Дальше в дело вступала логистика. Любая недокрученная гайка или скрытая трещина теперь отправлялась в путь вместе с нами. Оставалось надеяться, что запас прочности, заложенный в эти железки, выдержит столкновение с действительностью.

Возле меня соорудили подобие стола у складского сарая. Пара козел, нетесаная доска поверх, кусок ткани сверху. На эту шаткую конструкцию я выставил тяжелую шкатулку с железными углами, место выбрал поодаль от сходней. В этом месте орущие грузчики не сносили бумаги локтями, да и господа чиновники наблюдали только скучную хозяйственную рутину.

Пока на баржи заводили очередные машины, а у фургонов шла перекличка баллонов и оружейных ящиков, я дожидался Варвару. Она появилась довольно быстро, сама спрыгнула с подножки экипажа, цепко оглядела грязную пристань и наших караульных. Одернув полу одежды, девушка направилась ко мне.

— Хорошее место для бесед, Григорий Пантелеевич, — произнесла она, останавливаясь у стола. — В такой грязи никому и в голову не придет, что здесь передают состояние.

— Ага, среди досок и конского навоза, — я хмыкнул, — лучшей ширмы не сыскать.

Стянув перчатки, Варвара молча бросила их на стол. Она посмотрела в сторону кареты. Оттуда выглядывала Катенька, ее дочь. А малышка вымахала, повзрослела. Заметив мой взгляд, она юркнула внутрь салона. Я отвернулся дабы не смущать девчонку.

Притянув к себе шкатулку, я откинул крышку. Внутри покоились три печати: массивная хозяйская от «Саламандры», малая для поточных расписок и отдельная для личной переписки. Ниже лежали ключи, стопка доверенностей, и самое главное — закрытая тетрадь расходов Отряда вместе с пухлой папкой имен членов самого Отряда и всех его покровителей.

— Принимайте хозяйство, — я сдвинул шкатулку к ней. — Пока я болтаюсь при армии, «Саламандра» должна работать как часы. Двор должен слепнуть от бриллиантов, поставщики — исправно получать ассигнации, а наши люди — жалованье.

Варвара подцепила пальцами тяжелую печать, взвесила ее и опустила на стол.

— Витрина?

— Драгоценности, оправы, оптика, кабинетные редкости. Пусть столичные снобы спускают деньги на красивые безделушки, ни черта не смысля в их реальной стоимости.

— А изнанка?

— Денежный мотор Отряда. Доходы с бриллиантов пойдут на врачей, подводы, насосы, штуцеры и поддержку семей ушедших с нами парней.

— Какой предел самостоятельных трат?

Я пододвинул ей лист доверенности:

— Я вам доверяю, решаете сами.

Переложив бумагу влево, она тяжко вздохнула. Знала, что провожает на войну, да все пытается держать себя в руках.

Я выудил из стопки листок.

— Докторам, семьям пропавших, курьерам от Толстого. Здесь список. Скажут «Северная проба» — отстегиваете по второй мере. Услышите «Красный сургуч» — тормозите выплату и срочно дергаете Прошку.

— Последнее слово по технике за Прошкой?

— Именно. Завернет деталь — денег не давать до полной проверки. Мальчишка зелен, зато глаз у него алмаз.

В ход пошла вторая папка.

— Красные отметки: улыбаемся, денег вперед не берем, конкретных сроков избегаем. Синие: обслуживаем через парадные залы. Черные: контакт через Бориса Николаевича. Завалятся люди от полиции, военные или хлыщи с дворцовой запиской без узнаваемого почерка — жалуетесь на занятость мастеров, посылаете мальчишку к Юсуповым и намертво перекрываете задний двор.

— А если надавят сверху? В обход Юсуповых?

— Выкручивайтесь хозяйственными отговорками. Мастер в запое, ключ у огранщика, нужный сапфир застрял на границе. Вы женщина, вам простят упрямство и капризы. Главное — сберечь людей.

Варвара посмотрела на меня долгим взглядом.

— Алексей Кириллович и я будем молиться за вас, Григорий Пантелеевич.

Я грустно улыбнулся, заметив как у нее увлажнились глаза.

Последней я положил на стол пухлую тетрадь с резервными суммами и списками.

— Это называется «страховой фонд». Жена мужика, который ушел с нами, не должна унижаться в приемной, выклянчивая копейки. Оторвало мастеру пальцы на станке — дом берет его на содержание. Кто-то сгинул без вести — сначала выдаете деньги семье, потом уже проводите расследования.