Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 32

Я открыл лекарский ящик. Внутри все лежало просто: полотно, бинты, спирт, уксус, свечи, инструменты, нитки, книжка для отметок. Государь смотрел внимательно. Я не стал объяснять медицину. Сказал только, что ящик должен оказаться рядом с раненым, а не в обозе за несколько верст.

Затем я разложил ведомость ремонтного двора: колеса, оси, ремни, подковы, уголь, полотно, смазки, запасные крепления.

— Здесь все скучно, Ваше Императорское Величество. Винтовка требует баллонов. Баллон требует проверки. Аврора требует ремонта. Врач требует ящика и людей. Двор требует ведомости. Если хоть одно звено отбросить, мы потеряем людей. Саламандра может дать мастерские и обученных людей. Связать это в службу одной моей рукой нельзя.

Вот теперь я затаил дыхание.

Александр смотрел на разложенные бумаги, потом на винтовку, потом на карту. Я видел, что он понял направление. Даже слишком рано понял, но сделал вид, что не собирается говорить об этом. Неужели считает, что мне нельзя доверить все это? Или не понял, кого я «сватаю»?

— Кто будет платить?

— «Саламандра», Ваше Императорское Величество. Мастерские, люди, два помещения под сборку и хранение, первые лекарские ящики, испытательный станок для баллонов, три ремонтных двора. Часть будущих заказов я готов поставить под это дело. Князь Юсупов может подтвердить состоятельность первой партии, но в управление он не входит.

Государь посмотрел на меня внимательнее.

— Вы заранее отделяете князя от управления?

— Да.

Он взял ведомость ремонтного двора и пробежал глазами строки. Я заметил, что он читает суммы и сроки. Хорошо.

— Кто будет надзирать? — спросил Александр.

Вот оно. Все же не удержался, спросил сам. Тут главное не оплошать и правильно преподнести.

— То лицо, которое назначит Ваше Императорское Величество. Можно от Министерства полиции, если требуется строгий надзор за перепиской и связями. Все бумаги счетной части могут идти через назначенного чиновника, без доступа к политическим делам и без доклада, пока вы сами не позволите.

Он опустил ведомость на стол.

— Вы уже говорите каком-то конкретном человеке?

Я не стал уходить в сторону, слишком долго готовился именно к этому месту.

— У меня есть люди, дерево, кожа, оптика, лекарские ящики. Но нет человека, который удержит все вместе. Моя управляющая хороша, но тут огромный масштаб. А с учетом того, что все настроено на работу в военное время…

— И вы пришли ко мне за таким человеком?

— Скорее с предложением, при котором этот человек останется у Государя, а трудиться будет через «Саламандру».

Александр вновь прищурился.

— Вы ручаетесь за этого человека?

— За человека ручаться перед Государем не вправе никто. Но он верен России и императору.

Это был последний ответ, который я мог озвучить. Александр закрыл папку, не отдав ее мне. Потом положил ладонь на нее и посмотрел в сторону дороги.

Я понял, что больше говорить нельзя, еще одна фраза стала бы давлением. А объяснение показало бы мой страх. Я и так поставил на кон все.

Александр молчал. Прошло около пяти минут. Я вдруг поймал себя на мысли, что он на перепутье, никак не может решиться. Екатерина, судя по ее нервному виду, тоже так думала, как мне кажется.

Я решился.

— Ваше Императорское Величество, каково будет ваше решение о Михаиле Михайловиче?

Глава 15

Май 1812 г., Париж, Французская империя

На пороге мая Сен-Клу упивался светскими беседами о мире, а тем временем уже подсчитывались запасы овса.

Русский посол Куракин томился в ожидании внятных объяснений. Министерские писцы вылизывали каждую строчку в нотах, готовясь предъявить их Европе, гостиные полнились речами о верности договорам. Однако в тиши штабных кабинетов озвучивалось иное: дневные переходы корпусов, тонны сухарей, тягловые лошади, порядок выдвижения артиллерии и мостоположение бродов.

Утром парк Сен-Клу накрыло сыростью. Из распахнутого окна тянуло, поэтому камердинер придвинул к стене раскаленную жаровню. Наполеон давно сидел за столом в потертом походном мундире, склонившись над картами Пруссии и Варшавского герцогства. Адъютанты скользили в кабинет тенями, скидывали депеши, хватали поручения и уходили. Времени на долгие раздумья им никто не давал.

Первым явился герцог Бассано. Заведуя внешними сношениями, Маре умел внушить собеседнику любой тезис своего императора. Сегодня, помимо дипломатического пустословия он принес бумагу с красной канцелярской пометой.

— Детище Военного министерства, сир, — произнес он, положив лист на стол.

Наполеон скользнул взглядом по строчкам. Накануне расстреляли мелкого клерка, продавшего русским расписание маршей. Ищейки Савари вытрясли из покойника имена посредников и суммы взяток, движение полков, склады, сплетни о понтонерах.

Гнева император не выказал, ему ли не знать цену чиновничьей жадности и тщеславию. Личность шпиона не стоила и франка, важнее было понять, что именно осело в карманах покупателей.

— Что успели переправить? — бросил он, не поднимая головы.

Маре зашуршал бумагами:

— Жалкие крохи, ваше величество. Номера немецких частей, болтовня о фураже, пара названий городов. Полной картины мерзавец не ведал.

— И слава Богу.

Герцог почтительно склонил голову:

— Князь Куракин будет клясться в полном неведении.

— Посол знает лишь то, что ему выгодно. Нам-то что? Мы должны выступать.

Отодвинув донос, Наполеон прочертил пальцем путь от Эльбы к Висле.

— Засидевшаяся армия жрет саму себя. Солдаты дохнут от лихорадки, лошади валятся с ног, союзники скулят об убытках. Торговцы втюхивают одни и те же сплетни обоим штабам, герцог.

— Куракин просит очередной аудиенции, — осторожно напомнил Бассано.

— Подождет.

— Какие будут инструкции касательно ответа?

— Франция жаждет разъяснений, но свято чтит мир. Император отбывает с визитами вежливости к союзным дворам. Если русский князь хочет обманываться — предоставьте ему эту роскошь.

Сделав пометку в блокноте, министр отступил к камину. Дипломатия превратилась в ширму.

Следом ввалился маршал Бертье. Под мышкой начальник штаба стискивал пухлый кожаный бювар, позади семенил адъютант, навьюченный тубусами. Дождавшись разрешающего жеста, Бертье разложил свое богатство на широком столе у окна.

— Сведения по корпусам и магазинам, ваше величество.

— Давай сперва провиант, — отрезал Наполеон.

Маршал углубился в записи. Четкомсть его докладов император ценил на вес золота.

— Данциг, Торн, Познань, Варшава. Вислинская линия пополняет запасы. В Торне идет смотр артиллерии. Познань гонит подводы с конным резервом. Варшава щедра на людей и пшеницу.

— И на обещания. А их в котле не сваришь, — хмыкнул император.

Бертье чиркнул пером по полям.

— В польских поветах беда с фуражом. Местные власти клянутся выставить овес к трактам, однако инспекторы умоляют выслать передовые разъезды.

— Высылай. Пусть трясут амбары, проверяют дороги.

Бассано слушал молча: за каждым мешком овса маячили политические торги, а в польском нытье сквозила навязчивая мечта о возрождении королевства. Наполеон прекрасно это осознавал, подчиняя чужие желания своим интересам.

Перевернув страницу, начальник штаба забубнил дальше:

— Понтонные роты получили маршрутные листы. Обозы разбили на несколько колонн во избежание заторов в распутицу. Инженерам дан приказ щупать подходы к Неману. Место переправы утвердят после осмотра.

— Хорошо. Кто держит кузни при понтонерах?

Услышав фамилии, Наполеон принялся бомбардировать маршала вопросами. Выспрашивал расстояния между этапами, считал запасные спицы для колес, прикидывал время починки лафета в грязи. Уклончивых ответов вроде «достаточно» или «скоро» он не терпел, заставляя переводить их в конкретные штуки и сутки.