Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 25

Когда Беверлей наконец со вздохом разогнул спину, я даже не сразу сообразил, что самое страшное позади. Помощник уже споро бинтовал предплечье, горничные сгребали грязное полотно, а Прошка вполголоса созывал мужиков для переноски раненого в спальню. Доктор приложил ладонь к мокрому лбу Федора, проверил пульс и только затем повернулся ко мне.

— Жить будет. Возможно придется резать руку.

Я вопросительно выгнул бровь, требуя деталей.

— Ближайшие сутки покажут, начнется ли горячка. Кровопотерю остановили. Весь найденный металл я вытащил. Сшил настолько плотно, насколько вообще допустимо.

Помолчав, я все же задал главный вопрос:

— Что с рукой?

Британец ответил ледяным тоном, без капли сочувствия:

— Ювелирной работы пальцами не ждите. Выкарабкается — оценим ущерб. Кость задета, мышечная ткань перебита, кисть пока реагирует слабо. Если все будет худо, придется резать.

Я вспомнил как ловко этот парень наживлял резьбу поутру, ожидая моей отмашки. Для механика пальцы — это хлеб, ремесло, право стоять на равных среди мастеров. Без них ты калека на обочине.

— Ясно, — хмуро бросил я.

Стянув пропитанный кровью передник, Беверлей швырнул его в таз и снова принялся отмывать руки. Наблюдая за ним, я вынужден был признать, что передо мной больше не лощеный лекарь. Изменился Беверлей, изменился.

Вытирая пальцы насухо, он процедил:

— Нужно обеспечить тишину. У постели — двое вменяемых сиделок. Сочувствующих баб гнать тряными метлами.

— Сделаем.

— И чтобы ни одна живая душа не лезла под повязку.

Я лишь кивнул, свое право отдавать приказы в этой комнате британец отработал сполна. Лондонский щеголь, с которым я когда-то грызся из-за грязных бинтов, канул в Лету. Передо мной стоял настоящий полевой хирург.

Федора аккуратно транспортировали в смежную спальню. У постели дежурили помощник британца и один из наших толковых парней.

Я направился к столику с тазом. Двойная промывка горячей водой и щедрое полоскание в спирте не спасли — под ногтями все равно въелась бурая кайма. Металлическая стружка из мастерской отмывается проще.

Беверлей подошел и встал рядом, ему дали таз с водой, где он тоже начал мыть руки.

— Кровопотерю остановили. — Повторно заговорил он о состоянии Феди. — Ближайшие часы важны — жар, кровотечение или инфекция. Мой человек будет проверять повязку и дыхание.

Британец говорил вполголоса, косясь на закрытую дверь.

— Доктор, если грянет война, таких тяжелых пациентов потащат десятками.

Беверлей помрачнел:

— Да. И условия будут далеки от вашей комнаты.

— Значит, нам нужна система, работающая в поле. Мы уже обсуждали это.

Взгляд хирурга скользнул по его отмытым докрасна рукам.

— Я применил ваши уроки. Помнится, во время вашего ранения я скрипел зубами от злости на ваши порядки.

На душе чуть отлегло, несмотря на искалеченного парня за стеной.

— Я не пытаюсь переманить вас у Екатерины Павловны, — Произнес я. — Если заполыхает по-настоящему, я выбью у нее согласие на ваше совместительство. Речь о полевой хирургии.

Британец промолчал. Ему явно не улыбалось взваливать на себя новые обязательства, пока на рубашке еще не запеклась кровь Федора. Но хватку он оценил: ковать железо надо было именно сейчас. В Архангельском он всего лишь выстраивал структуру, создал какой-никакой персонал для первичной помощи. Вот только нужно было все это возглавить.

— В таком случае я выдвигаю условия.

Бинго! Я положил лист на столик, приготовив ручку.

— Диктуйте.

— Двое помощников в моем полном подчинении. Плюс четверо вышколенных на подхвате. Обученных, а не набранных из случайных дворовых.

Пока я не видел ничего невыполнимого, он сам в Архангельском уже обучил нужных людей.

— Раздельные укладки, — чеканил британец. — Инструментарий, перевязочные материалы, аптека. Опись в каждом ящике. Неприкосновенный запас корпии, шелка, игл, щипцов, ножниц, пил…

Я вскинул голову:

— Пил?

— При той рубке ампутаций не избежать. Инструмент должен быть готов заранее.

Кривоватые строчки ложились на бумагу.

— Спирт, лауданум, питьевая вода, котлы для стерилизации, герметичные мешки для чистого льна. Тара для отработанного материала, чтобы в горячке боя не перепутать корзины.

В голове британца уже выстраивалась схема полевого госпиталя: столы, логистика, сортировка раненых в тесной избе или под проливным дождем. Он ведь все мои идеи озвучивал вслух, я накидывал эти мысли в нескольких вариациях, когда он обустраивал медицинское отделение в Архангельском. Я спрятал улыбку. Радости было выше крыши.

— Транспорт? — подкинул я идею.

— Да. Обычные телеги из-под овса не годятся. Нужны рессоры, подвесные носилки, место для сопровождающего фельдшера и аптечка первой помощи. Два часа тряски по ухабам — и лекарь получает труп.

Я черканул: «Спецповозка. Ремни. Подвесы. Сопровождение».

А ведь рессоры тут были только в богатых каретах. Хорош, Беверлей, по максимуму берет.

За дверью раздался стон. Беверлей вскинул руку, прислушался, затем бесшумно приоткрыл створку. Помощник тут же склонился над пациентом. Оценив ситуацию, доктор вернулся к столу.

— Боль возвращается. Пока в пределах нормы. И последнее, пожалуй, самое главное условие, Григорий Пантелеевич. В операционной командует лекарь. Дворянин, генерал или венценосная особа там никто. Только врач. Иначе все насмарку.

Надо же, слово «операционная», которую он оборудовал в Архангельском, прижилось.

— Эту броню придется пробивать через покровителей. Подготовим рескрипт, чтобы в поле вас не задвинул какой-нибудь залетный полковник.

Нужно будет подключить Катишь к этому вопросу. Точно, заодно и Фигнера вызвать назад, вот и повод для разговора.

— Отлично, — кивнул Беверлей. — В таких обстоятельствах я готов отвечать за результат. В противном случае мне останется лишь латать тех счастливчиков, кого доставят чистыми и вовремя. А таких будут единицы.

Я подчеркнул строчку «Абсолютный приоритет врача», оставив рядом место для сметы. Финансы. Как ни цинично, но за спинами спасенных всегда маячит бухгалтерия. Жалованье, обучение, закупка спирта, пошив сумок, производство рессорных повозок — все это следовало оплатить до первых залпов.

Беверлей окинул меня долгим, внимательным взглядом.

— Я ваш должник, Григорий Пантелеевич. Но раз уж мы ввязываемся в подобную авантюру, все должно работать как… ваши шедевры — ювелирно.

Он меня растрогал. После бурного дня такое признание от профессионала в своем деле — дорогого стоит.

Выпроводив Беверлея, я еще с минуту потоптался у приоткрытой двери. В коридоре невыносимо несло медью от крови. Захотелось немедленно сбежать туда, где пахнет железной стружкой. Закопаться в рутину.

Перехватив пробегавшего мимо дворового, я велел тащить в мастерскую Ивана вместе со всем собранным у паровика железным мусором. Куски резервуара, штуцер, ошметки тканей и заляпанную ремонтную книжицу. Стрелки уже успели приехать с насосом, заполняют отчеты. Им потом перед Толстым рапортовать о том что произошло.

Запершись в мастерской, я запалил лампу и прошелся ветошью по верстаку. Требовалось хоть чем-то занять руки. Вскоре на пороге возник Иван с бурым пятном на рукаве. Сгрузив искореженный металл прямо на стол, богатырь отступил на шаг.

Молча кивнув, Иван вышел за дверь, опираясь на трость. Ему было тяжеловато нести все это, я как-то не подумал об этом. Мысленно поставив зарубку — лично посмотреть на состояние Вани, я вернулся к верстаку.

Рассортировав железо, я придвинул ближе книжицу механика. На последней странице торопливым, кривоватым почерком значился полевой ремонт: сдвиг станины, замена прокладок. Вооружившись лупой, я склонился над металлом.

Внимание сразу привлекло заводское клеймо. Рядом с ним виднелась глубокая царапина, за которую цеплялся ноготь. Присмотревшись через линзу, я обнаружил прямо на изломе отчетливую полосу старой усталости металла. Структура пестрила пятнами: зернистые вкрапления чередовались с подозрительными кавернами. Замер толщины стенки расставил все по местам — деталь гуляла по габаритам. Но как? Я же проверял все это.