Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 24

Иван плюхнулся на колени рядом.

Я ткнул пальцем выше месива.

— Здесь пережми. Жми со всей дури.

Пока он сдергивал ремень с подсумка, я подложил под кожу сложенную ткань во избежание лишних травм, затем помог затянуть узел. Федор выгнулся дугой. Пришлось навалиться на его плечо, едва не ткнувшись носом в мокрый воротник кафтана. Радовало, что все члены Отряда знали, что нужно делать при подобных ранениях, Беверлей им хорошенько мозги вправил на этот счет. Почему только тот мужик решил спиртным напоить раненного, не понятно. Пусть потом Беверлей разбирается с ним.

— Федя, слышишь меня?

— Слышу… — едва заметно шевельнул он побелевшими губами.

— В глаза мне смотри. На руку не пялься.

Попытался отвести взгляд — куда там. Я просто загородил ему обзор. Предплечье под тканью оставалось липким; повязка наверняка промокнет минут через десять. Тут главное выиграть время и успеть довезти его до усадьбы.

— Плащи и жерди тащите! — бросил я остальным. — Соорудите носилки. Под ноги смотреть, когда идете!

Развернувшись к водителю ведомой машины, я скомандовал:

— Гони к Зимнему. Сейчас же.

— Прям на Авроре?

— До хорошего тракта — да. Дальше пересаживайся на лошадь, сани, хоть черта лысого — но лети. Письмо отдашь лично Екатерине Павловне или ее человеку. Нам нужен Беверлей.

Выдернув лист из блокнота, я принялся писать. Пальцы скользили, бумага намокла:

«Взрыв резервуара. Тяжелораненый. Срочно Беверлея со всеми припасами. Г. С.»

Водитель сгреб записку, сунул за пазуху и принялся выполнять поручение. Все мое внимание принадлежало затихающему Феде.

Носилки сладили быстро, старший стрелок проверил узел на жерди дважды, так что мои ценные указания остались при мне.

Раненый забился в крупной дрожи. Набросив ему на грудь и ноги лишний тулуп, я оставил перетянутую конечность снаружи. Парень силился что-то выдавить, челюсти ходили ходуном.

— Федор Петров, — отчеканил я, нависнув над ним. — Ты ж местный, из столицы?

— Да… — выдохнул он.

— До усадьбы дотянем. Беверлей уже в пути.

Врал я, конечно, как сивый мерин, и тон меня выдавал с головой. Никакого врача пока нет, зато парень получил спасительную соломинку, за которую стоило держаться.

При перекладывании на носилки он застонал. У одного из парней мелко затряслись руки, в ответ Иван зыркнул так, что тот вцепился в жердь мертвой хваткой. Я страховал покалеченную руку.

До флагманской «Авроры» оставалось шагов десять, в то время как мне чудилось, будто мы тащим его через всю губернию. Под сапогами мелькали кровавые пятна, клочья рубахи на насте, и та самая ремонтная книжица, упавшая прямо в снег.

В кузове устроили подобие лежанки из плащей. Иван полез за рычаги. Мелькнула мысль заменить его, однако ясно, что лучше него машину по этим колдобинам сейчас никто не проведет.

Второй механик устроился сзади, насос спихнули под ель, возле которой оставили стрелков. Ему досталась почетная должность: пялиться Федору в лицо и орать, если тот начнет отъезжать. Сам я держал повязку и проверял натяг ремня, спрашивал всякую чушь. Ответы меня не волновали — лишь бы звук голоса не давал ему провалиться в темноту.

Иван вел «Аврору» крадучись по обочине просеки. И все же каждый толчок о корни отдавался в мои ладони. Ткань пропиталась насквозь, набухая горячим. Замена повязки на ходу привела бы к кровопотере.

Сумерки сгущались. Федор балансировал на грани обморока.

— Рука… при мне? — выдавил он вдруг.

— При тебе, Федя, при тебе. Главное, что живой.

Больше он не заговаривал.

Огни усадьбы замаячили уже в темноте. Возле ворот заметались желтые пятна фонарей, навстречу кинулись люди. Поднялся гвалт: кто, куда, где лекарь. Пришлось рявкнуть, призывая к тишине.

Беверлея по-прежнему не было.

Машина остановилась у крыльца. Дождавшись дворовых я наконец отпустил повязку, с трудом отрывая пальцы от пропитанной кровью ткани.

— Волоките в дом, — хрипло скомандовал я. — Комнату самую чистую. Посторонних выгнать! Кипятка, льняного полотна и света побольше. Лекаря караулить у ворот!

Пока Федора аккуратно спускали на землю, он приоткрыл глаза. Склонившись над ним, я устало произнес:

— Держись, Федя, осталось совсем немного.

Парень дышал. Беверлей приехал спустя час.

Федора перетащили в восточную комнату, обычно заваленную чертежами и образцами тканей. Пару раз я порывался раздать указания, но всякий раз натыкался на Асинью.

— Горячая вода греется, — отчеканила она. — Полотно заготовлено, дворовых от дверей я погнала прочь.

Распростертого Федора укрыли простынями до самого подбородка. Иван зажал перетяжку выше локтя, в ожидании команды.

С крыльца наконец донесся грохот сапог. Впустили Беверлея. Заляпанный дорожной грязью плащ, растрепанные под шляпой волосы, в кулаке — темный хирургический ящик. Следом семенил помощник с мотками полотна и малым кожаным саквояжем.

— Раненный здесь? — бросил эскулап с порога.

— Здесь.

Стянув перчатки, он шагнул к столу и склонился над повязкой. Вида развороченной плоти ему было достаточно.

— Перетяжку держать до моей команды. Григорий Пантелеевич, сделайте одолжение, шаг назад. Вы мне свет загораживаете.

Я послушно отступил. В любой другой день обязательно огрызнулся бы, но сейчас подчинился. В комнате наконец-то появился человек, плевавший на мою растерянность.

Беверлей развернулся к помощнику:

— Инструмент в кипяток. Щипцы, иглы и ножницы выложить отдельно. Подготовь шелк. Лауданум давать каплями, не много. Чистое — направо, отработанное — в таз.

Ровно то же самое, вплоть до кипятка и раздельной посуды, я бы сказал, а теперь британец вбивал эти правила в прислугу.

Вымыв руки в горячей воде и истребовав спирт, доктор лично проинспектировал пальцы помощника. Затем окинул цепким взглядом комнату. Двум горничным досталась единственная задача: бесперебойно подавать чистый лен.

Прислонившись к стене, я вдруг ощутил укол мстительной радости. С Федором-то все вилами по воде писано. А вот Беверлей выучил урок. Ни одна наша прежняя грызня из-за кипяченого железа не пропала даром. Когда я, валяясь с дыркой в боку, требовал варить инструмент, он кривился, глядя на меня как на капризного дикаря. К моменту, когда вытаскивали младшего брата Элен, он уже сам требовал кипяток. При лечении Екатерины споров практически не было. А сейчас командовал парадом по новой науке, даже не косясь в мою сторону.

Хирург вспорол остатки окровавленного рукава. Федор выгнулся дугой, Иван навалился на его плечо. Доктор орудовал споро. Влил лауданум, выждал пару минут, рявкнул на помощника опустить лампу ниже.

Вооружившись щипцами, доктор извлекал из раны крупинки металла, с легким звоном бросая их в фаянсовую чашку. Помощник вкладывал нужный инструмент в его ладонь за секунду до окрика. Беверлей ловко перехватывал сосуды, срезал почерневшие ошметки плоти, щедро промывал месиво теплой водой и спиртом. При этом он явно не собирался зашивать рану наглухо. Опознав этот маневр, я едва не усмехнулся: год назад этот сноб обозвал бы дренаж блажью, а теперь заботливо оставлял путь для оттока гноя.

На самом жестком этапе Федор выплыл из дурмана. Хрипло застонал, дернулся всем телом, пытаясь встать. У помощника от неожиданности дрогнула рука со щипцами.

— Держи за плечо! Руку оставь! — рявкнул Беверлей.

Взгляд механика сфокусировался с огромным трудом. Узнав меня, он еле слышно выдавил:

— Рука?..

Ответил ему Беверлей:

— Выживешь — обсудим твою руку.

Доходчиво. Федор затих.

Глядя на запекшуюся кровь на собственных манжетах, я скреб ногтем серебряную саламандру на набалдашнике трости и ждал, когда от меня потребуется хоть какая-то польза. Но доктор гонял всех, кроме меня. Суетиться у стола не имело смысла — здесь от моих сожалений толку меньше, чем от девчонки с полотенцами.

Ковырялся он долго. Один раз прервался, сменил воду, тщательно вымыл руки, взял свежий инструмент и вернулся к искромсанной плоти. Иван за все это время позволил себе сменить позу лишь единожды — когда хирург скомандовал ослабить перетяжку для проверки сосудов. Грудная клетка богатыря ходила ходуном от усталости, но он держался.