Ювелиръ. 1812 (СИ). Страница 16

Правое крыло. Жером Бонапарт. Младший брат корсиканца, амбициозный и капризный. А севернее сидит Даву — педант, не терпящий самодеятельности. Расстояние между ними колоссальное.

Линия связи между этими корпусами ляжет через белорусские пущи. Офицеры с кожаными тубусами поскачут по узким грунтовым проселкам, где в дожди тонет тележное колесо.

Я давно знал, что именно в эту слабость надо бить.

Опытный огранщик никогда не лупит по кристаллу кувалдой, он ставит стальное зубило точно на линию внутреннего напряжения и наносит один короткий удар. И камень распадается сам.

Мы ударим по курьерам, выдернем нервные волокна из тела этой армии. Жером перестанет получать приказы от брата, а Даву потеряет соседей из виду.

— Они пойдут весной? — я задал вопрос, хотя прекрасно помнил даты.

— Ждут дорог. Трава должна взойти, — Элен плотнее запахнула полы зябко поводя плечами. — Лошадям нужен подножный корм. Месяц. От силы два. Начало июня — крайний срок.

— Спасибо, Элен.

Мой голос был равнодушным. Я даже сам удивился этой мертвой интонации.

Она вскинула голову, вглядываясь в мое лицо. В ее расширенных зрачках бился загнанный страх. На миг мне показалось, что она пришла сюда за якорем, за спасением. Будто она хотела, чтобы я увез ее, спрятал, дал защиту.

Мы смотрели друг на друга в полумраке галереи. Элен встала на цыпочки и нежно поцеловала. Не знаю, что ее так напугало, но ее тело аж трепетало. Она действительно боялась чего-то. Неужели Сперанского уберут и она понимает в какую ситуацию попадет? Еще пару мгновений мозг пытался соображать, но поцелуй выбил дух и разум накрыло сладостным дурманом.

Глава 8

Молча вытянув из кожаной папки несколько листов, Борис Юсупов веером бросил их поверх расстеленной на столе карты западных губерний. Макулатура самая разношерстная: торопливая купеческая вязь, плотная страница с колонками цифр, заляпанный жиром обрывок ведомости, сложенная записка с застрявшей на сгибах дорожной пылью.

Кабинет к вечеру подостыл, хотя в камине еще теплились угли. В коридоре дежурил Иван. Присел на низкий табурет, уложив свою палку на колени. Толстой оккупировал кресло у стены. Мокрые перчатки граф просто швырнул на подоконник, дорожный сюртук не расстегнул. Внешне Федор Иванович сохранял вальяжность.

Юсупов нависал над столом, дожидаясь, пока я вчитаюсь в донесения.

— От моих людей, — бросил Борис. — Варшава, Данциг, Белосток, почтовые тракты. Сведения тащат приказчики и поставщики фуража. Кое-кто из купцов торгует с обеими сторонами.

«Овес в Варшаве поднялся в цене втрое, берут без торга». Дальше шли перечни партий сена, лошадей, ременных мастерских. Один докладывал про оптовую скупку упряжных коней — осматривают в спешке, платят звонкой монетой прямо на месте. Другой жаловался на шквал заказов от колесников, вынужденных выгребать подмастерьев из соседних местечек. Третий доносил про бочаров, которых ветром сдуло на казенные подряды.

Закончив чтение, я задумчиво уставился в точку. Сплошная проза жизни: овес, кожи, железо, тележные оси.

— Вы видите картину, — произнес Борис. — Там, где внезапно выгребают овес по конским ценам, готовится движение. Там, где колеснику отваливают задаток на месяц вперед, явно не собираются ждать у моря погоды.

Я сдвинул первый лист.

— Ошибки в числах есть?

— Конечно, один кричит о десяти тысячах волов, сосед режет цифру вдвое. Мелкие поставщики раздувают объемы, набивая себе цену, осторожные — занижают. Общий порядок от этого не меняется.

Тут ожил Толстой. Выудив из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, он подошел к столу и молча припечатал его к юсуповской стопке. Совсем другой коленкор: идеальные поля, каллиграфический почерк, обтекаемые формулировки.

— Это уже по другим сведениям, — предупредил граф. — Про источник не спрашивай.

«Интендантские приготовления», «усиленная закупка фуража», «перемещение обозных средств». Каждая строка кричала о беде.

— От Михаила Михайловича… — прошептал я.

Толстой не сделал вид, что ничего не слышал.

Я сгреб казенную бумагу к купеческим отпискам. Разнобой в цифрах, разумеется, дикий, зато вектор один. Товарищи негоцианты чуяли движение денег, штабные фиксировали переброску складов — все это смердело большой кровью.

— Да уж, — резюмировал я. — При таком размахе погрешность в двадцать тысяч штыков роли уже не играет.

Бориса вздохнул.

— Неужели их будет настолько много?

Я придавил ладонью расстеленную бумагу, под пальцами прятались дороги от Варшавы к Неману, уходящие на Вильно, Минск и Смоленск. Совсем недавно для световой инсталляции во дворце я расписывал их.

Потомки испишут про эту кампанию целые библиотеки. Умники в кабинетах будут спорить до хрипоты, кто маневр проспал, кто форсировал реку не там, а кому следовало бы окапываться у Дриссы…

— Французы запускают исполинскую рубку. Этому механизму потребуется жрать: хлеб, фураж, подковы, ремни, обозные телеги. Если махина сдвинется с места, она выметет подчистую все на своем пути.

Толстой прочистил горло.

— Есть еще кое-что.

Мы с Борисом выжидательно уставились на графа, тот не спешил. Обойдя стол, он задержался у камина, потянул руки к остывающим углям и лишь затем вернулся к картам. Федор Иванович явно подбирал формулировки.

— В канцелярии интересуются твоим мнением о надвигающейся буре, — выдавил он. — Михаил Михайлович полагает, ты способен оценить практическую сторону дела, пока остальные упражняются в рисовании красивых диспозиций.

— Практическую?

— Именно. Связь, обозы. После твоей совместной работы с Ермоловым, он высокого мнения о твоих прикидках. И в первую очередь его интересует пневматика.

Я покосился на Бориса, но князь остался невозмутим. После визита к Александру наивно было ждать секретности. Император в курсе дел в Архангельском, Аракчеев тоже не молчал.

— Интересуются степенью готовности, — осторожно гнул свое Толстой. — Наличием обученных людей. Требованиями к снабжению и реальной пользой в случае… войны.

Взяв со стола бракованный баллон, я покрутил его в пальцах, занятная штука. Внутри заперта капризная сила, зато снаружи — просто цилиндр. Штабным чинушам только дай волю, тут же тиснут сургучную печать, прикрепят ответственного и радостно отчитаются о внедрении передового средства.

В памяти некстати всплыла Элен.

Темная дворцовая галерея, сквозняк от окна, блеск ее платья. Короткие обрывки фраз… Тогда мне показалось, ею двигал страх, желание удержаться поближе к тем, кто еще не потерял голову. Теперь же сквозь эту картинку как мне кажется проступали уши Сперанского.

Красивая комбинация. Дать ей наводку, которую она принесет мне и понаблюдать за реакцией. Сперанский отлично знает, что Элен умеет слушать.

Я вскинул глаза на Толстого. Граф выдержал взгляд.

— Поверь, Григорий Пантелеевич, мне эта роль поперек горла.

Сказано было с негодованием, чуть ли не брезгливо. Толстой оказался в паршивом положении.

— Меня попросили зайти именно потому, что мы можем говорить без политесов, — добавил Толстой.

Юсупов задумчиво постучал ногтем по столу.

— Государь дал нам гарантии, мы поручились за результат. Если начнем молчать, доверие Александра Павловича быстро испарится.

— Зато если выложим все карты на стол, Отряд мигом переподчинят какому-нибудь паркетному генералу, — парировал Федор.

— Значит, придется пройти по грани. — Борис был на удивление спокоен. — Обозначим границы, расскажем о пользе, но без точных цифр и шапкозакидательства. Император вправе знать, что зреет под Москвой.

Вернув баллон на стол, я шумно вздохнул. Толстой со вздохом уселся обратно в кресло.

— Наверху мыслят просто: есть ружье — назначай командира и пускай в дело согласно уставу.