Королева меняет цвет. Страница 7

– Так и будешь молчать? – интересуюсь я, пока сэмпай неторопливо прохаживается вдоль рядов учеников, давая указания перед спаррингом.

Шестаков ждал, пока я начну разговор первой, и тут же вскидывается:

– Пусть с тобой теперь Князев разговаривает.

Фыркаю, понимая, что он эту фразу два дня в голове прокручивал, чтобы швырнуть мне в лицо при встрече, поэтому она получилась такой скомканной и затертой, почти безэмоциональной.

– Хаджиме! – дает Андрей Владимирович команду к началу боя.

Я даже не успеваю собраться, сконцентрироваться, выровнять дыхание, но Шестаков не торопится бить – ждет моего ответа.

– И правда решил, что я сама напросилась в ряды ашек? – Делаю первый удар, но Тим легко уклоняется. – Что сама захотела проводить побольше времени в обществе ботаников и Полуяновой?

Мы двигаемся друг напротив друга. Босые ноги скользят по татами, а руки работают скорее для вида. Соперник не защищает голову, но я бью в корпус, потому что сама больше сосредоточена на разговоре, чем на бое. Шестаков недовольно щурится:

– А что я должен был думать, по-твоему, когда увидел тебя… с ним? После того как Рупор на первом уроке объявила, что тебя перевели? Я дал тебе шанс объясниться, но ты промолчала слишком красноречиво!

Разозлившись, Тим делает резкий выпад вперед и наносит удар ногой. Блокирую его коленом и контратакую прямым ударом в лицо.

– А ты так хотел, чтобы я начала оправдываться в присутствии Князева?!

Спрашиваю, а сама понимаю, что да, именно этого он и хотел: чтобы я попросила о помощи. Более того, Тим был готов сделать мою просьбу поводом для драки с Лисом, но просьбы не поступило. Блин-малин. Эти двое друг друга стоят.

Бой продолжается, и на этот раз ни один не желает уступать. Каждый из нас слишком агрессивен. Впервые так устаю в спарринге с Шестаковым. Мы бьемся так, словно на кону кубок за первое место, ведь, несмотря на то что Тим бьет вполсилы, его удары быстрые и тяжелые, я едва успеваю уворачиваться. Сегодня он впервые не поддается.

Короткий кивок в конце, и я разворачиваюсь, чтобы уйти в раздевалку, но замираю от окрика сэмпая.

– Подожди, Романова, – останавливает он, когда остальные расходятся, и спрашивает: – У тебя все в порядке?

– Все норм, Андрей Владимирович. – Выдавливаю улыбку для убедительности. – Просто неделя выдалась не из простых.

В раздевалке первым делом умываю лицо. Переодеваюсь в рваные джинсы, лонгслив и косуху. Знаю, что Тим будет ждать у входа, потому что мы не договорили. И он ждет, привычно подпирая спиной исписанную граффити стену и подтверждая, что не только я для него предсказуема, но и он для меня.

– Ну давай, оправдывайся, Ниса, – с усмешкой разрешает он. – Здесь нет Князева. Только я и ты.

Останавливаюсь напротив, засунув руки в карманы косухи:

– Это была мамина идея насчет перевода. Наказание за жвачку в волосах Полуяновой. А еще она надеется на то, что с ашками я стану лучше учиться.

– И как? Ты стала? – безучастно интересуется он.

– Нет, конечно. Я не протяну там долго и хочу вернуться, Тим. Очень хочу, но пока не знаю как.

Жду, что он скажет что-нибудь, но Тимур молчит. Точно так же, как вчера молчал Князев. Они ведь лютые враги, противоположности, а иногда похожие до смешного. Жду, что Шестаков предложит какое-нибудь решение или помощь, но он не предлагает. Произносит вместо этого:

– На то, чтобы вернуться, у тебя месяц, Ниса.

– А потом? – Я удивленно поднимаю брови, потому что его ответ – совсем не то, что мне бы хотелось услышать.

Он отступает от стены и делает шаг ко мне. Наклоняется и говорит непривычно тихо и резко:

– Потом я стану считать тебя одной из них, и лучше уже не возвращайся. Твой уход и без того сильно подорвал мой авторитет.

Его слова такие холодные и резкие, что я застываю, словно внезапно покрылась корочкой льда. Но Шестаков не ждет реакции на свое заявление. В этот раз он не собирается меня провожать и интересоваться тем, какие последствия имеет этот перевод для меня. Тим просто уходит, оставляя меня на крыльце одну.

– Номер мой разблокируй! – кричу ему вслед, но не знаю, услышал он или нет. А потом повторяю задумчивым шепотом: – Месяц. Потом лучше уже не возвращайся. Блин-малин. Друг, называется.

Домой плетусь в одиночестве, на всю громкость врубив в наушниках песни «Эванесенс». Еще никогда я так не врала тренеру, как сегодня, сказав, что все норм. Все не норм. Совсем не норм.

Опавшие листья хрустят под ногами и разлетаются в разные стороны. Темнеет. В окнах зажигаются первые разноцветные огоньки. Я живу здесь с детства и сотни раз брела по этому тротуару, но отчего-то именно сейчас осознаю, насколько спокойной, привычной и размеренной была моя жизнь до вчерашнего дня. Теперь же от ощущения неопределенности, нестабильности и неправильности происходящего внутри все дрожит и трепещет, словно я сама осенний лист, который ветер бросает то в одну сторону, то в другую.

К счастью, мама снова задерживается на работе, поэтому дома я наскоро делаю бутерброды и устраиваюсь за компьютером, возглавив рейд по подземельям Нордскола [5] . Под звуки битв и крики других игроков в наушниках мне гораздо проще привести мысли в порядок.

Посчитав себя изгоем, я оказалась права. А поверив Князеву – нет. Даже если я захочу стать одной из ашек, мне это не по силам. Как ни странно, Тима я как раз могу понять: мой перевод поставил под сомнение его власть. Тем не менее он вернет ее так же просто, объявив меня врагом. Он ведь уже практически оборвал со мной общение и ничего не теряет, кроме нашей дружбы.

Увлекшись, замечаю, что Арт втихаря утащил с бутерброда кусок буженины и сыра, лишь тогда, когда осознаю, что хлеб съела без ничего. Кот в этот момент уже сгрыз половину добычи и с довольным урчанием уплетает остатки.

– Дуралей мохнатый. – Ловлю его за шкирку и тяну к себе, несмотря на протест.

Запускаю пальцы в пушистую белую шерсть, касаюсь своим носом розового, пахнущего недоеденной бужениной влажного носа-треугольника, треплю мягкие кошачьи уши. От этого становится легче, хоть и ненамного.

В ушах шумит от чужой ругани, кажется, мы продули рейд, но я устало снимаю наушники и бросаю на стол. При мысли, что в понедельник школьный дурдом начнется снова, а мама, несмотря ни на что, останется непреклонной, ничего не хочется.

– Мя-я-яу, – выражает свое авторитетное мнение Арт, но его совет, в чем бы он ни заключался, мне не помогает.

Негромко ворчу в ответ:

– Тебе хорошо – не нужно в понедельник идти к ботаникам. – Заглядываю в желто-зеленые глаза с вертикальными зрачками. – А мне снова придется терпеть неудобства. И ради чего? Чтобы маму не вызвали к директору? Или чтобы угодить Лису? А как тогда, угождая всем подряд, я вернусь к своим?

– Мяу, – коротко заявляет кот, словно знает ответ.

Киваю, соглашаясь с ним:

– И правда, глупо как-то. Если молча терпеть, ничего не изменится. Так я точно никуда не вернусь. Придется чем-то пожертвовать. Вопрос только чем: маминым спокойствием, обещанием Лису или возвращением в класс, в котором я училась с начальной школы?

Арт не любитель долгих бесед и, устав терпеть, начинает выворачиваться из рук, делая вид, что он с этой минуты не кот, а пушистая жидкость, удержать которую становится проблематично.

– У меня есть цель, – сообщаю я Арту, пока он пытается укусить меня за палец ради собственного освобождения, – а для достижения цели, как говорил Макиавелли, все средства хороши. Ведь если маму вызовут к директору, она сразу станет более сговорчивой, а когда меня переведут обратно в «В» класс, то и на Князева мне сразу станет плевать. Арт, ты гений!

После этого я целую недоумевающего кота в покрытый шерстью лоб и выпускаю из рук, а в награду выдаю еще один кусочек буженины.

Задумчиво рисую на обрывке тетрадного листка фигурку шахматной королевы и заштриховываю маркером. Вэшки – это черные. Черные всегда выигрывают. Удивляют соперника стратегией и тактикой. Превращают защиту в атаку. Всегда добиваются своего.