Машина ненависти (ЛП). Страница 24

— Может быть, — говорит она. — Я не знаю. Мне это нравится еще меньше, чем раньше. — Она трет глаза тыльной стороной ладони. — Я не могу сейчас этим заниматься. Мне нужно поспать.

— Где тебя высадить?

 — Возле Фремонта, — говорит она. — Там я вызову Убер. А как насчет тебя? Я сомневаюсь, что они еще какое-то время будут пускать людей в "Белладжио" Нельзя взорвать заведение, приносящее полтора миллиарда дохода в год, и просто не обращать на это внимания.

— Мне нужно кое с кем встретиться, — говорю я. — Если все получится, я переночую у него.

— Где это?

— В тюрьме.

Я захожу в элитный винный магазин и покупаю самый дорогой виски, какой только могу найти, бутылку 15-летнего бурбона "Паппи Ван Винкль" за три тысячи долларов и фляжку. Когда я говорю им, чтобы они положили бутылку в бумажный пакет, у них такой вид, будто я только что насрал на Мону Лизу. В машине я наполняю фляжку виски, потому что, черт возьми, я не собираюсь выпить немного.

Я еду по автостраде до Восточного, через Стюарт, а там, привет, Центр временного содержания в Северном Лас-Вегасе. Давно не виделись. Похоже, ты немного прибавил в весе.

Когда я был здесь, это был маленький полицейский участок с несколькими камерами предварительного заключения. Теперь это обширный комплекс из нескольких тюремных блоков, окруженный колючей проволокой. Тюремный блок, в котором я находился, был совершенно белым зданием с узкими окнами с металлическими стеклами, выходящими на другие белые здания с узкими окнами с металлическими стеклами.

Я паркуюсь на другой стороне улицы под знаками "Парковка запрещена" и "Не брать Автостопщиков". К утру, вероятно, кто-нибудь отбуксирует машину. На соседней парковке есть еще много чего украсть.

Странно возвращаться сюда. Немного похоже на возвращение домой. Немного похоже на неудачу. Когда я уезжал, я не просто думал, что никогда не вернусь, я планировал никогда не возвращаться. Но потом я сказал то же самое о Лос-Анджелесе, и посмотрите, к чему это привело.

Я много раз задавался вопросом, стоит ли ехать в Вегас на поиски Джимми, и чувствовал себя при этом мудаком. Конечно, стоит. Ради Габриэлы стоит. Сказать, что я испытываю противоречивые чувства, значит не сказать ничего.

Я не хотел, чтобы меня возвращали из Миктлана. Особенно я не хотел, чтобы меня вернули лишь частично, а остальное оставили там. Трахаться с женой.

Хотя, надо признать, это было к лучшему. Человеческая природа Миктлантекутли, плохая идея. Мой уход был сродни удалению раковой опухоли. И Санта Муэрте теперь счастливее. Миктлантекутли стал тем, кем и должен был быть. А поскольку он все еще отчасти я, злиться на него сложно. А вот Габриэла. Я был по-настоящему зол, когда узнал, что она сделала. Она лишила меня того, что было ближе всего к счастью в моей жизни.

В то же время я понимаю, почему она так поступила, и должен уважать ее за это, даже зная, что я, скорее всего, разозлюсь. Она делает то, что нужно делать. По крайней мере, то, что, по ее мнению, нужно делать.

Так что же я здесь делаю, потому что уважаю ее как мага и союзника, как друга или как нечто большее? Я до сих пор не знаю, что происходит между нами, но мне бы хотелось это выяснить.

Я достаю стикер с надписью "ПРИВЕТ, МЕНЯ ЗОВУТ ТАК-ТО" и пишу на нем маркером: "Я ТАКОЙ ВАЖНЫЙ ПАРЕНЬ, ЧТО ТЫ ДОЛЖНА МЕНЯ СЛУШАТЬ, НО НЕ ЗАПОМНИШЬ, КОГДА Я УЙДУ". Я прикрепляю его к куртке, как значок. Я вкладываю в него немного магии и иду к забору.

Камеры на столбах, яркий свет, колючая проволока. Тюремные охранники патрулируют тюрьму. Я частенько прокрадывался туда и обратно, пока не разобрался с фломастером. Даже тогда мне приходилось быть осторожным. Использовать его, чтобы спрятаться от камер, всегда было немного проблематично.

Я мог бы войти через парадную дверь и уговорить кого-нибудь войти, но сейчас у меня нет ни малейшего желания общаться с живыми.

Нужно просто перебраться на мертвую сторону, перелезть через забор и вернуться обратно. Но я должен сделать это быстро. Это место кишит призраками.

Тюрьмы, отели, больницы. Три места, где больше всего призраков можно встретить за пределами поля боя. Все говорят о кладбищах, но если бы они задумались об этом по-настоящему, то поняли бы, что на кладбище никто не умирает. Кладбища, это не что иное, как подземные хранилища для мяса.

И в этом месте много призраков. В основном, это привидения. Странников немного. Я думаю, если ты умрешь в заключении, твой призрак в значительной степени останется там.

В некоторых камерах по пять-шесть призраков, которые умерли в разное время, иногда с разницей в несколько лет. Они, должно быть, понимают, что им нечего терять, и поэтому громко кричат. Я слышу их по эту сторону завесы. Они никогда не затыкались, когда я был здесь раньше, и, похоже, они по-прежнему настроены решительно.

Короткий миг — и я по другую сторону забора. Я иду к своему старому зданию и натыкаюсь на патруль из двух человек с немецкой овчаркой, которой я не нравлюсь.

Собак обмануть сложнее. Я так и не придумал, как наклеить на наклейку запах, призывающий их успокоиться. Но охранники, взглянув на меня, немного выпрямляются.

— Добрый вечер, сэр, — говорит один из них. Я киваю и прохожу мимо, и к тому времени, как я сворачиваю за угол, обо мне уже все забыли, кроме собаки. Остальная часть пути проходит довольно легко. Я не чувствую поблизости никакой другой магии, и это хорошо. Сейчас мне совсем не хочется иметь дело с еще одним магом. На сегодня с меня хватит.

Тот же трюк с дверью тюремного блока, охранниками, воротами, контрольно-пропускными пунктами. Мне требуется всего секунда, чтобы найти нужную камеру. Они поменяли нумерацию. Теперь это камера номер восемьдесят семь. В мое время она была шестой.

Я понимаю, что нахожусь на месте, когда чувствую в одной из камер мощного призрака, а в соседних — никого. Теперь нужно действовать осторожно. Переходить на другую сторону — плохая идея. Вместо этого я взламываю замок с помощью заклинания, отключаю датчик сигнализации и захожу внутрь.

В камере кто-то есть. Мужчина в темно-синей тюремной форме-двойке. Я пытаюсь вспомнить, означает ли это, что он из категории "низкий риск" или склонен к суициду. Я никогда не запоминаю цвета.

Он поднимает голову, его глаза слипаются, он пытается встать с койки. Наверное, думает, что это одна из тех внезапных проверок.

— Спи дальше, — говорю я. Я вкладываю немного магии в эти слова, и через секунду он снова засыпает. Вот почему я предпочитаю фломастеры. Произнесение заклинания требует больше энергии, чем его запись на стикере.

— Клянусь жизнью и дыханием, — говорит голос.

— Ты не сделаешь ни того, ни другого, старик.

Смешок, из тени появляется лицо. Обветренное, потрескавшееся, исчезающее. Мгновение спустя появляется призрак, вероятно, самый сплоченный и могущественный призрак, которого я когда-либо встречал.

Его зовут Герберт Крукшенк. Он был некромантом, алкоголиком, довольно распространенный способ выживания для большинства из нас, который однажды ночью так напился, что потерял сознание, и копы бросили его в эту камеру, где у него случился обширный инфаркт.

Смерть от сердечного приступа обычно не оставляет после себя призрака. Но мы говорим о могущественном некроманте, который родился где-то в начале 19-го века и умер где-то в конце 1960-х. Если он хотел оставить после себя призрака, то, черт возьми, он бы его оставил.

Хотя большую часть времени он ведет себя как Призрак, редко покидая место, где находилась его первоначальная камера, он странник. Вероятно, самый собранный и могущественный из всех, кого я когда-либо встречал. Я, возможно, и рискнул бы перейти на другую сторону, если бы поблизости были другие Странники, но сомневаюсь, что выжил бы, если бы мне пришлось выступить против него.

— Какого черта ты здесь делаешь, парень?