Добыча лорда Эндрю Грегори (СИ). Страница 3

Высокого роста, ширококостная, с не слишком красивым, но спокойным и добрым лицом и жиденькой косичкой цвета грязноватой соломы, повязанной тонким кожаным шнурком. Одежда на ней была самая простая: что-то вроде длинного балахона из небелёной льняной ткани, с воротом, собранным на витой шнур. В отличие от Барбары, которая носила не слишком чистый, но длинный белый фартук, моя служанка обходилась без этого излишества, перевязывая талию шнурком, плетёным из серой шерсти и изрядно замусоленным. На ногах у неё обнаружилось некое подобие вязаных из толстой нитки носков, подшитых кожаной подошвой. У неё были большие, огрубевшие от работы кисти рук с красной и шершавой кожей, но она то ли побаивалась меня, то ли жалела, а потому помогала всегда очень аккуратно.

На третий день, уже сообразив, что никогда не вернусь назад, в свой собственный удобный и уютный мир, и понимая, что мне становится легче, я постаралась завести с ней разговор. Может быть, там, дома, меня убил сердечный приступ, может быть, случилось что-то другое — я уже никогда не узнаю, а потому нужно как-то устраиваться здесь.

— Расскажи мне немного о себе, Бетти.

Она испуганно захлопала веками с короткими светлыми ресницами, прикрывая глаза водянисто серого цвета, непривычно светлые и чуть мутноватые:

— Об чём рассказать, миледи?

— О чём хочешь. Для начала — где родилась, кто родители, ну и так далее…

У неё был довольно ограниченный словарный запас, и, хотя мы говорили на странной местной речи, немного напоминающий английский язык, который я знала не слишком хорошо, почему-то я понимала, что говорит она неграмотно, употребляя множество простонародных выражений и слегка «съедая» концы слов. Тем не менее слушала я её с интересом, и, как ни странно, это оказалось очень хорошим ходом. Похоже, этой самой Бетти никто особо не интересовался ни в детстве, ни потом, и для неё возможность поговорить о самой себе с доброжелательным слушателем оказалась довольно приятной. Вот из её рассказа я и начала вычёрпывать первые крохи знаний о мире.

Замок, в котором я живу, называется «Лисья нора» и принадлежит милорду барону Генри Блаунту. За стенами замка — небольшой городок, называющийся Санта-Блонт, а вокруг — около десятка мелких сёл и деревень. Вот в одном из таких сёл и родилась на свет Бетти. Была она старшей в семье, и потому всех последующих детей, рождённых матерью, скидывали на нее. Лет с семи к обязанностям няньки добавился ещё и огород при доме, а когда ей было пятнадцать — матушка скончалась очередными родами, и отец, чтобы не возиться с детьми самому, привёл в дом мачеху: вдову с двумя сыновьями.

Бетти уцелела только потому, что была старше и крепче этих мальчишек.

— Очень уж на проказы они спорые были, да всё норовили гадость какую придумать. То в старый горшок навоза свежего соберут и так сверху к дверям хлева пристроят, что он на меня весь и вывалится, а то и по-простому подножку подставят, когда молоко с вечерней дойки несу. А у мачехи что… Завсегда известно, кто виноват!

Младшие и родные братья-сестры, глядя на двух охламонов мачехи, быстренько перестали слушаться старшую, и дома воцарил ад.

— До того мне, миледи, обидно бывало… — она постучала крупным красноватым кулаком в грудь, еле сдерживая слёзы, — что стала я о худом думать! А потом в церкву сходила, и священник наш, падре Самюэль, надоумил меня. Как в торговый день отец на рынок поехал, так я за ним и увязалась, хоть и со скандалом. А тут, в городе, стала бродить по домам и работу искать. Люди-то не больно приветливые, а все ж подсказали, и пришла я к замку, и в посудомойки меня и приняли.

Похоже, эту свою работу она считала даром небес, хотя рассказы о том, как она живёт здесь, в замке, что ест и где спит, вызвали у меня некоторую оторопь.

Глава 4

Именно из рассказов Бетти я начала потихоньку представлять себе окружающий мир. Мне казалось, что он похож на какое-то книжное средневековье: жутковатое, натуралистично написанное и не слишком здоровое.

Здесь, в этом мире, шла война. Какой-то король по имени Генрих Первый боролся с другим королём по имени Адольф. Только, со слов Бетти, Адольф был настоящим, а Генрих Первый — нет. Откуда она почерпнула такие сведения, она и сама не знала, но свято была уверена в том, что именно Адольф — истинный король Англитании, а Генрих — самозванец.

Ещё я поняла одну вещь: уход за мной для Бетти — настоящий праздник и первый отпуск за всю её жизнь. Возможно, именно поэтому, когда миледи Блаунт заглянула в комнату и спросила, не стало ли мне лучше, служанка хоть и испугалась, но, истово глядя в глаза хозяйке и крестясь при этом, наговорила следующее:

— Как же миледи-то худо, помогай ей Бог! То вроде придёт в ум, а то опять лежит да стонет! Я уж, пресветлая леди, и вовсе опасаюсь: не померла бы она...

Что бы там ни планировала на счёт собственной дочери леди Блаунт, но под таким напором ей пришлось отступить. Кстати, за все дни болезни ни отец, ни брат меня так и не навестили. Ну, в общем-то, и слава богу: я страшно боялась, что они догадаются о том, что я не настоящая.

Честно говоря, умом я понимала, что страх этот немного иррациональный. В самом деле, кому придёт в голову такое?! Но всё же выходить в люди и общаться с членами семьи было страшно, а потому я продолжала разговоры со служанкой обо всём подряд.

— А что ты всё время вяжешь, Бетти?

— Чулки вяжу, миледи. От зима-то придёт, а грязную воду таскать на улицу по холоду — так все ноги отморозишь. А ежли чулки будут — так оно и ничего, стерпится…

Просто из любопытства я попросила показать вязание, и она протянула мне дурно пахнущий и плохо промытый клубок неровных ниток. Овечья шерсть была спрядена не слишком аккуратно: мало того, что нитка была неровная, так ещё пальцами я чувствовала остинки или какие-то семена. Значит, и вычёсывали её не слишком старательно.

Чулок из этой шерсти получался очень толстым и грубым, он явно будет натирать ногу, и носить такое неприятно. Кроме того, из-за толщины вязки полотно получалось очень грубым, и, конечно, ноги такое изделие облегать не будет.

Почему-то в памяти мелькнули девяностые годы и вываренные в кипятке рукавички из похожей овечьей шерсти, которые я вязала в свободное время и сдавала знакомой бабульке на рынке. Рукавицы вязались раза в полтора-два больше, чем нужно, а потом отправлялись в бак с кипящим мыльным раствором и долго-долго размешивались подходящей палкой. Зато в конце, когда сама нитка скатывалась до состояния тонкого войлока, а все грубые и невычесанные семена и щепки оставались на дне бака, высушенная рукавичка, сильно уменьшившаяся в размере, покрывалась нежнейшим пухом, похожим на кроличий. Особой красотой такие изделия не блистали, но зато были фантастически тёплыми.

Впрочем, пока что лезть со своими познаниями к Бетти я не рискнула. А продолжила потихоньку выспрашивать её о том, что она знает о жизни в замке и о семье Блаунт.

Надо сказать, что основным местом её обитания была кухня, и, хотя в самом замке, в парадных залах и коридорах она не появлялась никогда, но именно на кухню и стекались всегда все самые свежие сплетни.

Бетти прекрасно помнила, как год с небольшим назад меня отдавали замуж за некоего баронета Соллейна. Она даже ухитрилась посмотреть, выглянув из-за угла вместе с кухонной приятельницей, как Сандра с мужем садились в карету.

— Может быть, он мужем-то и хорошим был, — с некоторым сомнением в голосе повествовала служанка, — а только больно уж собой не пригож. Ну, и когда папенька ваш на охоту к нему в замок ездил, псарь, которого Рыжий Нейт кличут, с ним же вместе и отправлялся. Болтали потом в кухне, что не больно-то вы счастливо жили, миледи Сандра… — Тут она несколько испуганно посмотрела на меня, истово перекрестилась и заявила: — Всякое я несу, миледи, а вы меня и не слухайте! Пущай покойнику земля пухом будет!

Пришлось ей «признаться», что после удара я плохо помню семейную жизнь, она сочувственно закивала и ушла на кухню: мне пора было обедать.