Действие первое. О любви. Страница 3

Когда Сергей зашел в квартиру, его вдруг затошнило. Козырь удивился, спросил, кто его пустил в подъезд, там же замок кодовый, затрясся в смехе, пригласил на кухню, сказал, что в комнате Валюха отдыхает, посрались с ней маленько утром и помирились уже, она там сейчас прилегла. Козырь достал стаканы, налил, пей, братан, раньше выпьем, раньше окосеем. Сергей отметил, что разговаривает Валера преувеличенно громко, а на щеке и на руке у него несколько свежих царапин.

Где-то постучали по батарее, Козырь напрягся, потом махнул рукой: «Да соседи, барабашки двинутые, все им там неймется, типа, мы тут громко». Сергей промолчал, с трудом влил в себя из своего стакана, прислушался. Козырь стал рассказывать про их общих знакомых, кто откинулся, кто мотает еще, один по помиловке освободился. Вдруг из комнаты послышался шум, потом то ли завыли, то ли заплакали. Сергей вскочил со стула и чуть не снял с петель межкомнатную дверь. Увидев его, Валя заскулила, задергалась, запричитала: «Сереженька, мне холодно, Сереженька мой».

Козырь сидел за столом, как будто ссаньем из параши облитый. Вот оно что, а ведь верил ему, гондону, это ж надо было так повестись. Куда ни ткни, одни крысы кругом. Он взял из сушки нож, тот, который побольше, с коричневой ручкой, и вышел из кухни в коридор.

Сергей быстро начал развязывать полотенца, смотрел то на Валин заплывший глаз, то на лиловеющие синяки на ее животе из-под порванной задравшейся футболки, вспомнил, как первый раз увидел кровоподтеки на материных ногах и руках и как она ему соврала про то, что упала, отвыкла на каблуках ходить. Ничего, мама, ничего, заживет. Хребтом он почувствовал, что сзади кто-то стоит, опасный и неизбежный, как вставшая в стойку королевская кобра, черный и ненавидимый, как повторяющийся детский кошмар. Сергей резко развернулся, перехватил руку с ножом, с силой ударил в солнечное сплетение. Козырь задохнулся, сложился пополам, осел, стальное лезвие звякнуло об пол, нож улетел под диван. Сергей саданул Валеру ногой в бок, потом в голову, а дальше бил куда придется, долго, оглушительно, изнуряюще, не по понятиям, и уже не только лежащего, но и давно затихшего, обезвреженного, неживого.

На суде во время речи в свою защиту Сергей попросил у Вали прощения и запретил его ждать. Через две недели, когда стал известен адрес колонии, она написала ему первое письмо.

Ольга Антонова

Букашки

Срок годности этого мира подходил к концу, и Аркадию было жаль, что он не успел самого главного. Ощущение приближающегося финала возникало у него и раньше, однако каждый раз проносило, но сейчас все выглядело куда хуже.

Аркадий вместе с другими пассажирами ехал по Садовому в автобусе «Б», который уже никак не вязался с милым прозвищем «букашка». Скорее, со словами, начинающимися с убийственной приставки «без» – «безнадежность», «безысходность», «безвыходность». Лица в масках, руки в перчатках – им всем постепенно ампутировали связи с миром, убрав уже три из пяти возможных. Зрение и слух еще оставались, но вот надолго ли? Через каждые две остановки пассажирам напоминали о необходимости носить маски и перчатки, угрожали штрафами, потом вдруг певец из 90-х пугающе жизнерадостным голосом поздравил всех с Новым годом. Никто не высказывал ни малейшего удивления, хотя на дворе был конец января. Люди как будто не замечали усиления хаоса, – еще одно свидетельство того, что время кончалось и мелкие детали уже не имели значения.

Аркадий смотрел из окна автобуса на тротуары с серой кашей подтаявшего снега и думал, что вот и жизнь так – подкидывает день за днем реагентов, и все настоящее тает. Такие здесь правила.

В начале была мама. Когда она ушла, детство Аркаши оборвалось, и мир стал расползаться по швам. Ему было всего сорок два. Для художника не возраст, он только перешел из категории «начинающий» в разряд «подающий надежды». Мама была солнцем, вокруг которого крутилась Аркашина земля. Без нее он сошел с орбиты, потерялся в холодной Вселенной.

Иссякло вдохновение, не было сил на творчество и уж тем паче на то, чтобы пристраивать его плоды на выставки, салоны и вернисажи. Денежные запасы таяли на глазах. И сам Аркадий исчезал, истончался, сходил на нет и сгинул бы окончательно, если бы не Фома. Низколобый устойчивый крепыш, перенесенный в Москву из Магадана каким-то неведомым торнадо судьбы, Фома прибрал к своим татуированным рукам две квартиры и чердак на последнем этаже их элитной сталинки. Уже через пару месяцев захваченные территории были превращены им в единый бункер с хитрыми перепланировками внутри и возведенными вовне крепостными стенами. Такого делать сейчас никому не разрешали, но Фому запреты не трогали. Он поднялся и выжил в 90-е и в знак благодарности уже тридцать лет повсюду возил их с собой.

К соседу снизу Аркадию Фома отчего-то сразу проникся. Ласково называл его «кашкой-букашкой», старался при нем не материться, разрешал использовать стены в подъезде под монументальные эскизники, быстро погасив недовольство соседей. А главное, поняв, что плоды творчества Аркадия с трудом поддаются монетизации, взял на себя роль его агента. Аркадий ужасно стеснялся, но, когда становилось совсем уж нечего жрать, выуживал из помещенных в кладовку старых работ очередной холст с глазами-ушами-хвостами, переплетенными в причудливом танце (Аркадий тяготел к абстракционизму) и шел на пятый этаж.

– Сможешь продать, Фома?

Фома брал картину в руки, некоторое время всматривался в нее с прищуром профессионального арт-дилера и, выдержав драматическую паузу, изрекал:

– У меня люди заводы с миллионными долгами покупали. Плакали, но покупали. Сколько ты хочешь, Каш?

Аркадий цену никогда не ломил. Фома сразу же давал аванс. Так художнику можно было жить. И рисовать. Но не создавать бессмертные шедевры – для такого размаха недоставало света.

Это понимал даже Фома. И в редкие минуты откровенности проводил с Аркадием воспитательные беседы:

– Ох, Букашка… Тебе женщина нужна хорошая. Я бы помог, друг, но у меня таких нет. У меня только бабы и эти… шкуры, короче.

И, видимо, чтобы загладить свою вину, Фома делился с Аркадием тем, что есть. Помощь по хозяйству от домработницы бизнесмена, Киры Григорьевны, проходившей по категории «бабы», Аркадий с благодарностью принимал. Встречами с представительницами другой профессии, на которые Фома любезно его зазывал, Аркадий манкировал. Он знал, что идет в нагрузку к богатому брутальному соседу, как гречка к сервелату в наборах, которые в советском детстве приносила домой мама. Это сейчас гречка – королева ЗОЖ, а сервелат – «фу», но на восстановление справедливости ушли десятилетия. У Аркадия не было времени ждать: срок годности этого мира подходил к концу.

Каждое утро Аркадий выходил в подъезд на эскизы, набрасывая на стене между четвертым и пятым этажами свою «Сикстинскую капеллу», свою «Гернику», свои фрески Аджанты, но никак не мог попасть в нерв. Выходило тускло, кисло, безжизненно, и вечером Аркадий с досадой смывал нарисованное. Надежда гасла, а он постепенно смирялся с мыслью, что в этой жизни уже не успеет сделать главного.

Автобус «Б» приближался к Кудринской площади, Аркадий начал протискиваться к выходу заблаговременно.

– Выходите на следующей? – спросил он, наклонившись к уху женщины в вязаной синей шапке.

– Да.

Отвечая, шапка обернулась, подняла на него глаза, и Аркадий провалился в их голубую бездну. В этом продолжавшемся несколько секунд падении он неожиданно увидел то, что так долго искал.

Они вышли на остановке и разошлись в разные стороны, так и не узнав друг друга. Автобус «Б» закрыл двери и отправился дальше наматывать круг за кругом.

Тот, кто все это когда-то затеял, крякнул с досады и отвернулся. Имеющие уши – даже они его давно уже не слышат. Пора перестать надеяться, пора возвращаться к другим делам. Дел было много, срок годности этого мира заканчивался, надо было подчищать хвосты.