Воздушная кавалерия. Том 1 (СИ). Страница 5

Смена картинки наступала тогда, когда меня переворачивали на правый бок, и я мог смотреть иллюминатор — маленький круглый глаз, смотрящий в другой, недостижимый для меня мир.

Там, за толстым мутноватым стеклом бурлила жизнь.

Я видел неправдоподобно синее небо, по которому плыли облака, похожие на горы взбитых сливок, а в нём другие дирижабли. Огромные неуклюжие грузовики, похожие на наш, медленно ползли по своим маршрутам, а изящные серебристые сигары пассажирских лайнеров проносились мимо, сверкая на солнце. Иногда я видел пролетающие вдали хищные силуэты военных сторожевиков, и невольно вздрагивал, вспоминая тот, что спас нас.

Этот мир был невероятен, словно мечта, что сошла со страниц фантастического романа. В этом мире человечество покорило небо не с помощью реактивных двигателей, а с помощью ленивой, но величественной силы гигантских воздушных кораблей. Мир, который я, инженер, одержимый авиацией, мог бы легко покорить. Мир, в котором мой разум мог бы творить чудеса.

Но я мог лишь смотреть на него через стекло.

Мир-картинка и он же мир-насмешка. Как изощрённое издевательство — он был так близко, но в то же время бесконечно далеко. Я ощущал себя зрителем на самом захватывающем представлении во вселенной, сидящем в своём кресле в первом ряду. Вот только с этого кресла мне уже никогда не встать.

В один из таких дней я сидел и смотрел на проплывающий мимо роскошный лайнер, из иллюминаторов которого лился свет и доносились обрывки музыки. Я решил попытаться вызвать в себе хоть какое-то чувство. Всё равно какое. Пусть это будет ярость или ненависть, да пусть это будет даже простая злость на того безликого ублюдка в броне, который превратил меня в беспомощную куклу или на судьбу, которая сыграла со мной такую жестокую шутку.

Однако внутри не было ничего. Пустота… Такая же ватная, что и в моих ногах. Я лежал и смотрел на этот прекрасный и удивительный мир стеклянными глазами человека, который уже умер, только вот забыл перестать дышать.

Это было дно. Конечная. Впереди меня ждала только абсолютная безысходность, и я погружался в неё, как в тёплый и очень уютный омут, ведь он обещал покой и забвение.

Я не знаю, сколько я так пролежал — день или два, а может неделю. Я целиком погрузился в омут апатии, и он принял меня в свои объятия. В нём было спокойно, не было боли и унижения. Не было будущего, но и прошлого тоже не было. Безразличная ко всему серая пустота обещала вселенский покой, а голос двадцатитрехлетнего Кирюхи, чьё тело я непонятно как занял, шептал мне на ухо: «Всё кончено. Просто отпусти. Усни. Так будет легче. Всем будет легче…»

И я почти согласился. Почти.

Дни проходили унылой, однообразной чередой, и надежды на то, что в обозримом будущем для меня что-либо изменится, таяли на глазах. Но однажды, в один из бесконечной вереницы монотонных дней, когда серая пелена отчаяния почти полностью поглотила мой разум, что-то внутри меня неожиданно щёлкнуло.

Не звук, но ощущение. Ощущение, подобное резкому щелчку, что издала одна-единственная, закалённая в ледяной воде шестерёнка, которая неожиданно провернулась в раскалённом добела механизме.

Во мне внезапно перегорел предохранитель, что отвечал за отчаяние и жалость к себе, за постоянную скорбь, а боль и унижение, которые медленно съедали меня, перегорели вместе с ним. Не исчезли бесследно, как будто их никогда и не было, а именно перегорели, мгновенно, как магниевая вспышка. Истлевшие за мгновение чувства превратились в кристально чистый, холодный и острый, как битое стекло, пепел.

Пепел ярости.

Мной овладела именно ярость. Холодная, системная, абсолютно точно выверенная ярость программиста, который бился над кодом целую неделю, а потом вдруг обнаружил, что проблема вовсе не в его алгоритме, который был идеален, а всему виной криво написанная системная библиотека, которую он не может изменить. Это чувство было несравнимо с горячей и слепой злостью. Злость заставляет сжимать кулаки и биться головой о стену, ярость же не разрушает, а заставляет искать обходной путь. Эксплойт. Уязвимость в самой архитектуре.

Вместо замолчавшего голоса Кирюхи, который постоянно шептал о покое, заговорил другой. Наконец-то… Мой голос. Голос Кирилла Строганова, тридцати семи лет отроду. Программиста, который не раз вытаскивал безнадежные проекты и не спал ночами, отлаживая код. Голос человека, привыкшего к тому, что от него зависят жизни людей.

«Соберись, тряпка», — сказал этот голос внутри меня. — «Время для нытья было предостаточно, пора приниматься за работу».

Я снова стал программистом, перестав быть жертвой.

Аналитический мозг тотчас включился в рабочий процесс, активно формируя чёткие мысли:

Я — биологический компьютер, а моё тело — это всего лишь железо, мой персональный сервер, на котором запущена единственная копия моего сознания. К сожалению, есть упрямый факт: железо повреждено, и повреждено оно очень сильно. Возможно, фатально. Однако это не повод сдаваться, а наоборот, повод приступить к самой сложной отладке в моей жизни.

Откинув все эмоции, я хладнокровно оперировал только лишь фактами и возможностями.

Итак, диагноз лекаря — это вовсе не приговор. Это отчет об ошибке, причём составлен он пользователем с низким уровнем доступа. Его диагнозы слишком поверхностны и расплывчаты. Например, его вердикт: «Нервный ствол перебит». Это описание симптома, а не первопричина. Или ещё один: «Ходить не будешь». Я склонен расценивать этот вывод корабельного медика как всего лишь прогноз, основанный на стандартных протоколах. А я никогда не любил стандартные протоколы, поэтому всегда писал свои.

Да, я по-прежнему лежал на койке, но я больше не был прикован к ней. Теперь я был в своей привычной среде, будто в своей лаборатории, ведь моё тело — это всего лишь задача с неизвестными переменными. А новый для меня мир с его аномалиями, Кинетиками и «Пылью» — это всего лишь новая неизвестная операционная система, в которой есть свои законы, а также и свои баги. И если в этой ещё непознанной мною системе есть «магия», способная рвать сталь силой мысли, значит, в ней должен быть и способ срастить проклятый нервный кабель.

Мне необходимо как можно больше данных. Надо собрать информацию. Нужны все доступные сведения о медицине этого мира, а также об этой странной «Пыли» и о Кинетиках. Должна быть хоть какая-то лазейка, мне надо найти недокументированную функцию.

Ярость дала мне цель, а цель дала мне смысл.

Я больше не хотел умирать. Я хотел жить. Жить, чтобы найти того ублюдка в броне и лично выставить ему счёт. Жить, чтобы с лица отца навсегда исчезло выражение вселенской скорби. Жить, чтобы встать на ноги и пройтись по палубе этого чёртова дирижабля.

Я найду решение. Я напишу для этой сломанной системы патч, даже если мне придётся написать его собственной кровью. Я найду эксплойт в законах этой проклятой реальности.

Или сдохну, пытаясь скомпилировать этот код.

Глава 3

Больничная койка перестала быть для меня тюрьмой. Теперь она стала моим командным центром, моим аналитическим отделом и моей единственной лабораторией. Холодная ярость, что выжгла во мне отчаяние, была топливом для единственного двигателя, который у меня остался — моего разума. Я больше не был безнадёжным пациентом, покорно ожидающим неизбежного. Теперь я опять был системным аналитиком, который получил доступ к новому, невероятно сложному, но захватывающе интересному проекту. И этот проект под названием «Реальность» был самым важным в моей жизни. А первым этапом любого проекта является сбор данных.

Вынужденное бездействие, что ещё вчера приносило лишь пытки, преобразовалось в мой самый главный ресурс. Я, словно губка, впитывал в себя каждое слово, произнесённое кем-либо, а мой мозг превратился в черный ящик, который тщательно записывал и анализировал каждый байт информации.

Первым и главным информационным источником стал для меня отец. Он по-прежнему заходил ко мне каждый вечер, и на его лице была всё та же скорбь, но теперь он натыкался не на стеклянные глаза апатичного калеки, а на внимательный, изучающий взгляд.