Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ). Страница 6

— Копии качественные? — уточнил я.

— Идеальные. На момент обнаружения даже опытные оценщики не отличали. Проблема в другом: через несколько недель копии превращаются в пустышки. Маноконтуры пустеют, и вместо артефакта остаётся кусок металла. Именно так подмены и обнаруживали: владелец коллекции брал условную брошь и чувствовал, что она мёртвая.

На секунду стало смешно. Мои подделки, которые Сема подбрасывал в магазин Савельева, работали по тому же принципу: держали форму какое-то время, а потом рассыпались. Кто бы ни стоял за этими подменами, он знал тот же фокус. Возможно, тоже использовал лунное серебро.

— Замки, барьеры, охранные системы? — спросил я.

— Целы. Не взломаны. Датчики не сработали. Мы не понимаем, как подмены были произведены.

— Сколько подделок у вас в наличии?

— В общем счете семь.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Для этого придётся поехать в отделение. Улики хранятся там.

Повернулся к Асе.

— Побудешь одна? — спросил я.

Ася кивнула. Посмотрела на Жарова, потом на меня. Во взгляде читалось: «Осторожнее с этим.» Кивнул ей в ответ.

— Поехали.

Глава 3

Ехали мы в извозчичьей пролётке. Жаров сел напротив. Молчал. Явно не из неловкости, а по привычке.

Следственный отдел МОЛОТа располагался на третьем этаже каменного здания в Старом городе, в квартале от управы стражи. Ничего общего с бюрократическими коридорами ОБЛИКа, где я бывал несколько раз. Впрочем, оно и не удивительно.

Кабинеты были маленькие, за каждой дверью слышались голоса. На стене в коридоре висела доска с пришпиленными листами, на некоторых были нарисованы манаконтуры каких-то артефактов.

Несколько человек прошли мимо, кивнув Жарову, и в каждом из них чувствовалось то же, что в нём самом: выучка, экономность, внимание. Ни один не посмотрел на меня дольше секунды, но я был уверен, что каждый запомнил моё лицо.

По дороге к хранилищу прошли мимо открытого кабинета, и я успел увидеть стену, сплошь увешанную схемами и светописями. На одной из них красным были обведены светописи семи разных предметов из женских сумочек, очевидно, те самые подделки. Кто-то работал над этим делом параллельно, составлял карту, искал связи. МОЛОТ не шутил.

Жаров провёл меня в хранилище улик: комната с металлическими стеллажами, каждая полка пронумерована. Попросил подождать перед столом, ушел в ряды стеллажей, вернулся, держа в руках три коробочки, поставил. Открыл.

Брошь. Заколка для волос. Браслет.

Все три вещи были небольшими и красивыми. Брошь в виде стилизованного листа с тонкими прожилками, заколка для волос с орнаментом из переплетённых линий, браслет с мелкими звеньями, каждое чуть отличающееся от соседнего.

Даже мёртвые, без действующих контуров, они выглядели дорого. Мастер, делавший подделки, обладал безупречным вкусом: ни одна деталь не была грубой, ни одна линия не фальшивила. Если бы увидел их на витрине, не зная историю, купил бы не раздумывая хотя бы как очень красивый подарок той же Варе.

— Можно взять? — спросил я.

Жаров кивнул. Я поднял брошь, повертел в пальцах. Вещь была лёгкой, металл прохладным. Ни вибрации, ни тепла. Пустышка. Контуры были пусты, как Жаров и сказал. Положил, взял заколку. То же самое: тишина внутри. Мёртвый металл, раньше прикидывавшийся живым.

— Мне нужно изучить их в лавке, — сказал я. — У меня там инструменты, которых здесь нет.

Жаров помолчал. Посмотрел на подделки, потом на меня.

— Это улики.

— Понимаю. Можете присутствовать. Ничего не пропадёт.

Ещё одна пауза. Потом кивок.

В лавке Ася принесла чай (Жаров отказался) и ушла к себе. Я разложил три предмета на рабочем столе в кабинете. Зажёг лампу, хотя за окном было ещё светло: для работы моноклем нужен был ровный свет без бликов. Надел монокль, подождал, пока глаз привыкнет.

Первой взял брошь.

Контуры были мертвы и пусты, так что обычным магическим восприятием я не мог увидеть ману внутри, но сами контуры еще находились внутри материала. И монокль отлично показывал остаточную структуру: тончайшие линии, проложенные с хирургической точностью. Повернул брошь, рассматривая каждый слой.

— Три уровня контуров, — сказал я вслух. — Несущий, рабочий, стабилизирующий. Стандартная архитектура для аксессуарных артефактов. Но способ нанесения нестандартный.

Жаров стоял у стены, скрестив руки. Слушал.

— Не гравировка. Гравировщик оставляет характерные заусенцы на поворотах, микросколы в местах, где резец меняет направление. Здесь ничего подобного. Линии чистые, как нарисованные. — Повернул брошь ребром. — Не штамповка: штамп даёт одинаковую глубину по всей длине, а эти линии плавают, становятся то глубже, то мельче. Подстраиваются под рельеф металла. Не травление тоже.

На рисунок жидкой маной это похоже тоже не было. Однако, пожалуй, о том, что я владел Лунной Чернильницей, Жарову знать было не обязательно. Это не был запрещенный артефакт или что-то подобное, но тем не менее.

— То есть? — спросил Жаров.

— Контуры нанесены вручную, но не резцом. Инструмент другой, что-то очень тонкое и гибкое. Переменная глубина, которая подстраивается под структуру основы. Одинаковый почерк на всех трёх уровнях. Такая работа занимает часы, возможно, даже дни, на одну вещь.

При этом очень характерный почерк в том, как линии меняют толщину. Предположу, что тот, кто создавал эти подделки, использовал что-то вроде упора для локтя, чтобы у него не дрожала рука, и в моменты пауз, когда менял положение кисти, как раз и появлялась эта плавающая толщина.

«Запланированное устаревание» было организовано не тем способом, что я использовал для подделок Савельева. Я просто не создавал питающий контур, а фальсификатор Хорна делал стабилизирующий контур, тот, что отвечал за сохранение формы, заведомо слабым. Перемычки на этом уровне были тоньше, чем на двух других, и расставлены реже.

Мастер мог сделать идеальную с точки зрения качества копию, но специально испортил работу, чтобы подделка в итоге вскрылась. Скорее всего для того, чтобы после распространения слухов иметь возможность продать оригиналы дороже.

Положил брошь. Перешёл к заколке. Тот же почерк. Те же приёмы: переменная глубина, отсутствие заусенцев, индивидуальная обработка каждого участка.

Но также заметил и кое-что новое: на стыках между уровнями контуров мастер использовал микроперемычки, крошечные соединения, которые связывали несущий слой с рабочим. Обычно перемычки ставят через равные промежутки. Здесь они стояли неравномерно, сгущаясь в местах наибольшего напряжения. Мастер знал, где металл будет сопротивляться, и укреплял именно там.

Это, кстати, была отличная идея. Надо будет запомнить. Хотя в целом эти подделки вызывали у меня только негативные ощущения. И не из-за самого факта преступления.

Талант, потраченный на воровство. Мастер, прячущийся за подделками. Что-то в этом было неправильным, и дело было не в законе, а в самом ремесле. Человек, способный работать на таком уровне, мог бы зарабатывать открыто, честно, и очень неплохо зарабатывать. Вместо этого он прятался.

Это удручало.

— Все три вещи сделал один человек, — продолжил я. — Почерк идентичный. Способ нанесения нестандартный: ни один из известных мне методов не даёт такой результат. Либо это собственная разработка, либо техника, которой я раньше не встречал. Также, очевидно, он намеренно заложил в артефакт дефект — слишком тонкие перемычки стабилизирующего контура.

Жаров помолчал.

— Наши эксперты определили, что подделки идентичны по стилю и насчет тонких перемычек тоже у меня есть информация. Но то, что вы сказали про толщину линий и теорию про упор для руки я слышу впервые.

— На всякий случай подчеркну, что это лишь теория. Хотя я почти уверен, что нечто подобное имело место.

Жаров вытащил из кармана блокнот, записал что-то коротким движением. Убрал. Посмотрел на меня, и в его взгляде, ровном и внимательном, мелькнула готовность допустить, что он не зря пришёл.