Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ). Страница 23

Ася спустилась по лестнице. Остановилась на последней ступеньке. Она слышала голоса и, вероятно, поняла, кто пришёл, до того как увидела. Жакет был застёгнут на все пуговицы, волосы убраны аккуратнее обычного. Подготовилась.

Марфа Ильинична замерла с банкой варенья в руке. Посмотрела на Асю долгим, внимательным взглядом. Сверху вниз, снизу вверх.

Потом улыбнулась, широко и тепло.

— Асенька! — поприветствовала она.

Ася сделала шаг назад. Инстинктивно. Потом поняла, что отступать некуда, и спустилась.

— Здравствуйте, Марфа Ильинична.

Марфа Ильинична поставила банку на прилавок, подошла к Асе, нависла над ней, взяла за руки. Руки у Аси были тонкие, у Марфы Ильиничны большие, мягкие и широкие, и контраст был разительный.

— Похорошела за эти годы. Правда, Гриша?

Григорий Петрович кивнул. Не потому что оценивал Асину внешность, а потому что за годы привык соглашаться с женой во всех вопросах, не касающихся бухгалтерии.

Мотылёк, до этого дремавший на подоконнике, расправил крылья и перелетел ближе. Розовые блики от жемчужины легли на прилавок.

— Ой, — Марфа Ильинична проследила за полётом. — Это что такое прелестное?

— Мотылёк, — сказал я. — Механический. Починил недавно.

— Красота какая! — она протянула палец, мотылёк сел на него и сложил крылья. Марфа Ильинична засияла.

Григорий Петрович посмотрел на мотылька. Потом на меня. Одобрительно хмыкнул.

Чай мы пили на кухне. Сема накрыл стол, достал всё лучшее, что было, но мамины пироги всё равно затмили все остальное. Марфа Ильинична сидела во главе стола и командовала раздачей: кому пирог с яблоком, кому с мясом, кому добавку. Возражения не принимались.

Асе достался самый большой кусок буженины, от которого та попыталась отказаться и не смогла.

Григорий Петрович сидел рядом с женой, ел молча и много. Сема напротив, рядом с Асей. В какой-то момент пришел Илья.

— А это кто? — Марфа Ильинична заметила парня.

— Илья. Мой ученик, — сказал я.

— Мальчик! Ты ел? Иди сюда, вот пирог с капустой. Два пирога. Тебе сколько лет?

— Пятнадцать, — сказал Илья, получив пирог раньше, чем успел ответить.

— Пятнадцать! Растущий организм! Гриша, передай ему буженину.

Григорий Петрович передал.

Разговор за столом шёл легко. Марфа Ильинична рассказывала новости из Новограда: трактир отремонтировали, крышу перекрыли, соседка завела козу, которая ест бельё с верёвки. Сема слушал, кивал, иногда поправлял.

— Мам, козу Маргарита завела ещё до моего отъезда.

— Ну так она ещё тогда ела бельё! А сейчас ещё и шляпы!

Григорий Петрович иногда вставлял слово. Коротко, по делу: «Крышу перекрыли за две недели. Мастера были толковые.» Или: «Козу надо было продать. Ещё в прошлом году.»

В середине чаепития Марфа Ильинична полезла в корзину, на самое дно, и достала небольшую шкатулку тёмного дерева. За столом стало тише. Сема перестал жевать.

Марфа Ильинична повернулась к Асе.

— Асенька. У нас в Новограде есть обычай. Называется «первый мостик». — Она открыла шкатулку. — Вот, прими.

Внутри лежала серебряная брошь с маленьким речным жемчугом. Не новая, не блестящая. Тусклое серебро, жемчужина чуть неровная. Вещь, которую носили, а не хранили.

Тишина. Даже Лавка, казалось, затаила дыхание.

Ася смотрела на брошь. Потом на Марфу Ильиничну. Потом на Сему. Сема сидел с выражением «я тут ни при чём», но уши у него пылали.

Традиция мне была незнакома. Красивый жест, но подтекста я не уловил.

[Милый. «Первый мостик» это новоградский обычай. Мать жениха дарит семейную вещь невесте сына. Марфа Ильинична только что благословила Асю.]

Ах вот оно что.

Ася, судя по лицу, всё прекрасно поняла и без подсказок. Щёки горели. Открыла рот, закрыла. Пальцы над шкатулкой замерли, не решаясь взять. Марфа Ильинична ждала. Терпеливо, без нажима.

— Спасибо, — сказала Ася наконец. Тихо, хрипло. Взяла шкатулку, закрыла. Встала. — Спасибо, Марфа Ильинична. Извините, я… мне нужно… я сейчас.

Ушла к себе. Быстро, не оглядываясь. Торопливые шаги, щелчок двери.

Марфа Ильинична посмотрела на Сему. Сема посмотрел на мать. Между ними прошёл взгляд, в котором не нужны были слова: мать знала, сын знал, что мать знала, и оба знали, что слова тут лишние. Потом Марфа Ильинична повернулась к мужу.

— Видишь, Гриша, — сказала она.

Григорий Петрович жевал буженину. Кивнул. Что он видел и какие выводы делал, осталось за тяжёлым спокойным лицом.

Позже, когда Сема повёл родителей смотреть сад и его огород, я спустился вниз закончить дела. Минут через десять Марфа Ильинична спустилась одна. Подошла ко мне. Голос стал другим: не звонкий, хозяйский, а тихий, материнский.

— Пётр Алексеевич, вы уж простите, что я вот так, без предупреждения. Но я не могла больше ждать. Письма письмами, а мне нужно было своими глазами увидеть, где мой мальчик живёт и с кем работает.

— Понимаю, Марфа Ильинична. Вы правильно приехали, — чуть улыбнулся я.

— Скажите мне прямо. Как он тут? Не шалит? Кушает нормально? Не обижают его?

Позади неё появился Григорий Петрович. Молчал. Слушал. Руки скрестил на груди. Со стороны казался просто мужчиной, ожидающим жену. Но глаза были внимательные.

— Сема лучший работник, какого можно пожелать, — сказал я. — Честный, надёжный, трудолюбивый. Готовит так, что клиенты приходят на запах. С людьми ладит. За себя постоять умеет. Невероятно мне помогает. Вы можете не переживать.

Марфа Ильинична кивала, и с каждым словом лицо у неё расслаблялось: разглаживались морщинки на лбу, отпускали плечи.

— А Ася? — спросила она, понизив голос.

— Ася хороший человек. Сильная, самостоятельная, с характером. Между ними пока ничего не решено, Марфа Ильинична. Так что, если позволите, вы немного поторопились. Но Сему она не обижает. И он при ней не несчастен, это я вам точно могу сказать.

Она посмотрела на меня. Потом кивнула, медленно.

— Я видела, как она взяла шкатулку. Крепко, двумя руками. Это хороший знак, Пётр Алексеевич. Если бы ей было всё равно, она бы просто поблагодарила и отложила в сторону. Я такие вещи замечаю.

Возможно, она была права.

Марфа Ильинична полезла в карман фартука.

— Вот, это вам. С дороги не успела отдать, — она протянула мне свёрток.

Внутри оказался шерстяной шарф, связанный вручную. Тёмно-синий, плотный, с ровными петлями.

— Марфа Ильинична…

— Я в прошлый раз платок с Семой передала. Вижу, вы носите. Но уже осень скоро, — сказала она. — Вы же тут в Грозове мёрзнете, у моря. А свитер я вам к зиме довяжу.

Григорий Петрович в дверях кухни смотрел на меня. Потом коротко выдал вердикт:

— Добро.

Одно слово. Но по тому, как он его произнёс, стало понятно: принят. Проверка пройдена. Родители Семы решили, что их сын попал в правильное место.

Вечером мы ужинали снова все вместе. Марфа Ильинична захватила кухню, отодвинув Сему от плиты с мягкой неумолимостью. Сема, обычно не уступавший кухню никому, подчинился молча и без сопротивления.

Вместо этого он резал хлеб. Носил тарелки. Иногда тянулся к сковороде, получал по руке полотенцем и отступал.

Григорий Петрович сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Ел молча и основательно. Иногда поднимал глаза и смотрел на сына, который носился между столом и плитой, и уголок рта у него чуть дёргался. Большего он себе, видимо, не позволял.

Один раз поймал мой взгляд, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Двое мужчин, которым не нужно было говорить вслух, чтобы понять, о чём думает другой. Его сын был в порядке. Этого было достаточно.

Ася подошла не сразу. Шкатулку, очевидно, оставила у себя, и булавку не надела, но лицо всё ещё было порозовевшим. С Семой она не встречалась глазами. Марфа Ильинична подложила ей на тарелку двойную и чуть не тройную порцию, не спрашивая. Ася посмотрела на тарелку, потом на Марфу Ильиничну, и промолчала. Съела всё.