Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ). Страница 22

Один из мужчин на лавке поднял кружку с квасом, словно произнося тост.

Ася повернулась ко мне. Лицо было красным. Глаза блестели.

— Ни слова, — предупредил я.

— Ни слова, — подтвердила она, кусая губу.

По дороге к стражникам Гришка шёл заметно тише, шаги его стали короче, осторожнее. Воздух рядом с Егором Тарасовичем, казалось, съёжился.

— Последняя остановка, — сказал я.

Из пустоты не ответили.

Стражников нашли на Литейной, двух, в форменных куртках, у будки на углу. Благо, как подтвердил парень, это были те же, что вчера. Один молодой, усатый, второй постарше, с сержантскими нашивками.

Подошёл к ним первым, пока Егор Тарасович с невидимым Гришкой ждали в десяти шагах.

— Добрый день, — сказал я. — Сержант, у меня к вам просьба. Вчера, насколько мне известно, в вас кидались орехами. Так вот, это был мальчишка четырнадцати лет. Надел артефакт-шляпу, стал невидимым, снять не может. Я ему сказал, что это проклятье, чтобы проучить, и теперь веду по маршруту извинений. Пожалуйста, не наказывайте его, он уже получил сполна, но, будьте любезны, попугайте его немного, чтобы запомнил.

Сержант посмотрел на меня. На молодого. На пустое место, где предположительно стоял Гришка. Усмехнулся.

— Так вот что это было. Ладно, забирать не будем, раз вы его так. Ведите, — кивнул он.

Я махнул рукой и Егор Тарасович подвёл Гришку. Сержант скрестил руки на груди. Молодой стражник встал рядом, нахмурившись.

— Гришка, — сказал я. — Рассказывай.

Тишина. Потом проскулил голосом мыши, попавшей в мышеловку:

— Простите за то, что кидался в вас орехами!

Сержант наклонился к пустоте. Голос стал казённым и тяжёлым.

— Нападение на представителей городской стражи при исполнении. Статья сорок два. До трёх месяцев заключения. Или штраф в три тысячи рублей. — Повернулся к Егору Тарасовичу: — Отец? Документы при себе?

Егор Тарасович, подхватив игру, побледнел. Впрочем, может, и не подхватил: побледнел он по-настоящему.

— Ребята, ну пожалуйста. Он же мальчишка. Дурак, не спорю, но мальчишка. Не губите, — взмолился он.

Молодой стражник, войдя в роль, добавил:

— Невидимый, без документов, нападает на стражу. Протокол однозначный, сержант.

— Протокол однозначный, — кивнул сержант. — Придётся составлять рапорт. — Достал из кармана блокнот, полистал. Нашёл чистую страницу. Послюнявил карандаш. — Имя, фамилия, возраст?

Из воздуха послышался звук, похожий на всхлип. Потом второй. Потом Гришкин голос, срывающийся:

— Пожалуйста, не надо. Я больше не буду. Честное слово. Пожалуйста!

Сержант выдержал паузу. Длинную, профессиональную. Посмотрел на Егора Тарасовича. Потом в пустоту.

— Ладно. Раз сам пришёл и извинился, на первый раз прощаем. Но если ещё раз…

— Никогда! — выпалил Гришка. — Клянусь! Никогда! Больше!

— Смотри у меня, — сержант поднял палец.

Мы отошли. Сержант подмигнул мне за спиной Егора Тарасовича. Молодой стражник, отвернувшись, беззвучно смеялся.

Вернулись в Лавку. Сема за прилавком поднял голову от тетради.

— Ну как прошло? — поинтересовался он.

— Познавательно, — сказала Ася.

— Воспитательно, — добавил я.

Подвёл Гришку к прилавку. Надел монокль. Нашёл точку замыкания контура, взял из футляра расшивочную иглу, коснулся. Контур разомкнулся. Шляпа отошла от головы.

Передо мной стоял рыжий конопатый парень лет четырнадцати, с красными ушами и мокрыми глазами. Худой, в мятой рубашке, штаны на коленях испачканы.

Волосы под шляпой слиплись, на лбу красная полоса от края. Он стоял и моргал, глядя на собственные руки, словно не верил, что видит их.

— Спасибо! — выдохнул он. — Никогда больше! Ничего! Клянусь!

— Клятв не нужно, — сказал я. — Просто подумай перед тем, как в следующий раз захочется надеть на себя что-нибудь с барахолки.

Гришка судорожно кивнул. Потом вдруг посмотрел на шляпу в моих руках.

— А она правда проклята? — спросил он.

Егор Тарасович за его спиной покачал головой: не говорите.

— Правда, — сказал я.

Гришка побледнел и отодвинулся от шляпы на шаг.

Егор Тарасович положил руку сыну на плечо. Посмотрел на меня.

— Сколько я должен?

— Ничего. Урок бесплатный. Шляпу оставлю у себя, с вашего позволения. Такие вещи не должны гулять по барахолкам, — ответил я.

Егор Тарасович пожал мне руку. Увёл сына. Колокольчик звякнул. Через стекло витрины было видно, как они идут по набережной: Егор Тарасович впереди, широкий, в фартуке, Гришка за ним, сутулый и притихший.

Ася, дождавшись, пока они скроются за мостом, села на клиентский стул и наконец засмеялась. В полный голос, без попытки сдержаться. Зонт под потолком хлопнул.

— Бани, — сказала она сквозь смех. — Бани были лучше всего!

— Бани были поучительнее всего, — поправил я.

— Нет. Лучше!

[Ася, дорогая, ты так зонт с петель снимешь. Хотя, тоже признаю, бани были великолепны.]

Шляпу я убрал на нижнюю полку за прилавком. Обычный барахольный артефакт, ничего ценного. Но пусть лежит. На всякий случай.

Колокольчик снова звякнул в половине одиннадцатого.

Вошла высокая, выше меня, полная женщина в дорожном платье, с корзиной в обеих руках. Корзина была явно тяжёлая: женщина несла её чуть наклонившись вправо, компенсируя вес.

За ней, заполнив собой дверной проём, мужчина под два метра ростом, широкоплечий, с тяжёлым лицом и коротко стриженными волосами с проседью. Ему пришлось пригнуть голову при входе. Оба загорелые, обветренные, с дороги.

Сема стоял, выкладывая из ящика артефакты Тимофея. Увидел. Руки замерли. Латунный амулет, который он держал, выскользнул из пальцев и звякнул об пол.

— Мама⁈

— Семён! — женщина поставила корзину прямо на пол, в двух шагах от двери, и бросилась к сыну. Обхватила и сразу начала ощупывать плечи, руки, лицо. — Ты похудел! Я же говорила! Говорила ему, что ты тут голодаешь!

— Мам, я не голодаю, — Сема стоял, опустив руки, и на его лице медленно расплывалась улыбка, которую он, кажется, даже не пытался контролировать.

— Не голодает он! А рёбра? Раньше не торчали!

— Мам…

— Не «мам»-кай мне! Я вижу!

Мужчина в дверях оглядел Лавку. Прилавок, полки, зонт под потолком, картину на стене. Взгляд был медленным, основательным. Остановился на мне. Кивнул.

[Милый, это его родители. Посмотри на маму. А папа! Теперь видно, в кого Сема такой большой.]

Марфа Ильинична и Григорий Петрович. Приехали без предупреждения.

— Пётр, — я протянул руку.

Григорий Петрович пожал. Хватка была крепкая, я бы даже сказал железная. Другой рукой он придерживал лямку дорожной сумки на плече.

— Григорий. Спасибо, что за парнем смотрите. — Голос у него был низкий, ровный.

Он посмотрел мне в глаза, оценил и, похоже, сделал выводы. Какие именно, по лицу прочитать не удалось.

Марфа Ильинична уже отпустила Сему и переключилась на корзину. Достала свёртки: пироги в промасленной бумаге, банку варенья, что-то копчёное, завёрнутое в ткань, мешочек с сушёными травами. Выкладывала на прилавок, не спрашивая разрешения, расставляя с хозяйской привычкой женщины, которая кормила людей всю жизнь.

[Пироги! Настоящие домашние пироги! Милый, ты чувствуешь? Давно так не пахло в моих стенах.]

— Это вот с яблоком, это с капустой, а это с мясом, на дорогу пекла, половина осталась. Варенье сливовое, прошлогоднее, но хорошее. Травки сушёные, для чая, у нас в Новограде все пьют. А вот это, — она развернула ткань, — домашняя буженина. Григорий сам коптил. Трое суток!

Григорий Петрович стоял у двери и молчал. На лице не дрогнул ни один мускул. Но когда жена упомянула буженину, чуть выпрямился.