Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ). Страница 17

Это предложение было принято единогласно, особенно насчет расширения кухни. Вчетвером разместиться за маленьким столиком было совершенно невозможно, и кому-то, обычно Семе, чаще всего приходилось есть стоя.

[Три дня наверх будет нельзя заходить.]

Три дня без второго этажа. Спальни, кухня, кабинет, всё наверху, всё недоступно. Ну, это нас не особо пугало.

[Не волнуйся, милый. Будет красиво. Обещаю.]

— Я знаю. Увидимся, Лад.

Мы просто сняли три комнаты в гостинице на соседней улице. Недорогой, чистой, с завтраком. Хозяйка, крупная женщина с громким голосом, узнала Сему (он покупал у неё яйца для лавки) и дала скидку.

Утром мы приходили в лавку, работали в торговом зале, вечером уходили. Три дня жизни на два дома. Странное ощущение: спать в чужой кровати, зная, что твой дом в полукилометре отсюда перестраивает сам себя.

Со второго этажа доносились звуки: не стук и не скрежет, а что-то промежуточное, глухое и ритмичное. Стены двигались. Появлялись новые детали, новая мебель.

На четвёртое утро Лавка проснулась.

Я почувствовал это ещё в гостинице, через связь: мягкий толчок, довольный, сытый. Оделся, разбудил Сему, Ася уже не спала. Мы собрались и поспешили обратно.

Поднялся по лестнице первым. Третья ступенька, кстати, больше не скрипела. Наверху было светло: потолки стали выше где-то сантиметров на тридцать, и свет из окон (которые тоже стали шире) заливал коридор. На стенах появились обои: светлые, с едва заметным рисунком. На полу образовалась ковровая дорожка, такой же Г-образной формы как сам коридор.

Спальни стали просторнее, кровати — шире, на окнах появились занавески, на полах по бокам кровати, чтобы спускать ноги в теплое — мягкие ковры.

У Аси в комнате появился маленький столик под окном, которого она не просила, но о котором, как девушка, не могла не думать и большой платяной шкаф для одежды, которой Ася постепенно обрастала.

У Семы кровать стала заметно длиннее и шире обычной, и это, учитывая его габариты, было разумно.

У меня, видимо, как у хозяина, изменений было больше всего. Сама спальня, во-первых, стала заметно больше, в углу появилась гладильная доска для брюк, ниша с полками для книг, прикроватная тумбочка, рабочий стол для каких-то небольших записей, стал больше шкаф.

Кухня тоже стала в два раза больше, с дополнительной столешницей, увеличившимся холодильным шкафом и раковиной, двумя шкафами и полками, о которых Ася мечтала вслух ещё месяц назад. Лавка слушала. Всегда нас слушала.

Кабинет тоже вырос, обзавелся множеством полок разной высоты и ширины, стол превратился в почти полноценный рабочий, за которым теперь будет куда удобнее работать над артефактами.

В саду, прямо посередине, появилась небольшая беседка без крыши, но со столом в центре, чтобы можно было пить чай не просто на траве.

[Ну? Нравится? Полки видели? А кухню? А окна? Ася! Посмотри полки!]

Ася стояла в дверях кухни и молчала. Провела рукой по новой столешнице. Открыла шкаф: пустой, ждал. Потом сказала:

— Полки.

Одно слово, но в нём было столько, сколько Ася редко позволяла себе вкладывать в слова.

[Заметила! Милый, она заметила!]

Сема заглянул в свою комнату, вышел и молча обнял ближайшую стену. Прижался щекой к обоям и простоял так секунды три.

[Ой…]

Лавка, кажется, была очень довольна.

Девушка пришла ближе к вечеру, в четверг.

Лет тридцати, невысокая, тёмное платье с закрытым воротом. Волосы убраны гладко, без украшений. Лицо спокойное, собранное, и только тени под глазами выдавали, что спала она в последние недели мало и плохо. В руках держала свёрток из мягкой ткани, прижимая к себе обеими ладонями.

— Здравствуйте. Мне вас рекомендовали. Сказали, вы разбираетесь в необычных вещах, — тихо начала она.

— Здравствуйте. Проходите, садитесь.

Она проигнорировала стул, подошла, положила свёрток на прилавок, но руки не убрала. Пальцы лежали на ткани, чуть вдавливая. Не нервозность, скорее привычка: этот свёрток она, похоже, носила с собой давно.

— Марина Сорокина. У меня тут зеркало мужа. Бритвенное. Он им пользовался каждое утро. Фёдор погиб четыре месяца назад, упал с лесов на стройке.

Она произнесла это ровно, без дрожи. Слова давно перестали причинять боль при произнесении.

— С тех пор каждое утро, примерно в то же время, когда Фёдор обычно брился, в зеркале на секунду появляется его лицо в момент, ну, понимаете, когда он бреется. Его лицо. Вместо моего…

Глава 7

— Оно появляется каждое утро? — спросил я у Марины.

— Каждое. Без исключений. Я пробовала не смотреть, уходить из комнаты. Возвращаюсь, и понимаю, что пропустила. Он появляется, есть я рядом или нет.

Она развернула ткань. Бритвенное зеркало в деревянной раме, небольшое, на складной подставке. Дерево потемнело от времени, петли были потёрты, одна чуть погнута. Вещь старая, пользовались ей долго. На обратной стороне рамы, в углу, кто-то когда-то нацарапал букву «Ф».

— Я не знаю, настоящее ли оно. Но если да, я хочу, чтобы вы сделали это постоянным, — сказала она.

Я взял зеркало, повернул к свету. Обычное стекло с амальгамой, ничего особенного на первый взгляд, даже маной не фонило. Надел монокль.

Контуры проступили сразу. Слабый, едва заметный магический отпечаток на внутренней стороне стекла. Не контур в привычном смысле, не структура, скорее след: тысячи касаний, тысячи утренних взглядов, и в каждом из них крохотная капля маны, которую Фёдор Сорокин отдавал зеркалу, не подозревая об этом.

Отпечаток был плотнее в центре, там, где отражалось лицо, и постепенно истончался к краям. По самому контуру уже шла рябь, почти незаметная. Распад. Энергия уходила.

[Муж был магом. Очень слабым, на уровне фона. Таких не регистрируют, потому что определить можно только при целенаправленном обследовании. Он, скорее всего, и не знал. Отпечаток уже распадается, милый. Месяц, от силы два, и больше его отражение в зеркале появляться не будет.]

Я снял монокль.

— Марина Дмитриевна, ваш муж обладал магическим потенциалом. Минимальным, незаметным без специальных приборов. Он, скорее всего, сам об этом не догадывался. Но за годы использования зеркало впитало его энергию. То, что вы видите по утрам, это остаточный магический отпечаток.

Она моргнула.

— Фёдор? Маг? — ей было сложно поверить.

— В самом слабом смысле этого слова. Такое бывает чаще, чем думают. У большинства людей потенциал настолько мал, что никак не проявляется. Но предметы, которыми пользуются каждый день, годами, иногда накапливают достаточно.

Марина посмотрела на зеркало. Потрогала раму кончиками пальцев. Задержалась на нацарапанной букве.

— Он вечно что-нибудь царапал, — сказала она тихо. — На дереве, на стенах. Когда задумывался.

Я промолчал. Дал ей секунду.

— Можете сделать, чтобы это не исчезало? — снова спросила она.

— Сделать постоянным, к сожалению, нет. Отпечаток угасает. Через месяц, может два, энергии не останется, и лицо перестанет появляться. Удержать этот процесс невозможно, слишком слабый источник.

Пальцы на раме замерли.

— Но, — продолжил я, — есть другой путь. У вас сохранилась светопись мужа?

— Да. Дома.

— Зеркало помнит его лицо. Если мы дадим ему образец, на который можно опереться, внешний, не зависящий от угасающего отпечатка, контур замкнётся. Зеркало будет показывать Фёдора при активации. Не фантом, не призрак, просто изображение. Сохранённая память.