Взаперти (ЛП). Страница 3

Эдди посмотрел в окно на погруженный во тьму Схидам [20] и улицу Луи Рамакерсстрат, где светофор под высоткой переключился на зеленый. Через несколько минут его жена Фемке поднимется сюда, в квартиру, вместе с их маленькой егозой — они весь день провели у её старой коллеги Сири. Она улыбнется его гостю, а потом спросит Эдди, кто этот человек, пришедший так поздно. Но она ни в коем случае не должна быть втянута в эту часть его жизни.

— Конечно, да! Я всё понял. — Он кивнул и осторожно отвел ствол пистолета от своего лица. — Я свяжусь с датчанами уже сегодня вечером.

ГЛАВА 1

Суббота–воскресенье, 26–27 декабря 2020 года

КАРЛ

Состояние, в котором Карл находился в эту минуту, напоминало ту дымку невинности, что когда-то так подло рассеялась над его детскими годами. То время, когда он впервые — слишком внезапно — научился видеть всё чересчур отчётливо и вкусил горечь лжи. Или то мгновение, когда несправедливость обожгла его щёку незаслуженной пощёчиной. Как в юности, когда любовь оставалась безответной, или позже, в зрелой жизни, когда предательство любимой женщины внезапно вырастало перед ним глухой стеной.

Карл вспомнил эти чувства в ту самую секунду, когда его самый уважаемый коллега, начальник убойного отдела Маркус Якобсен, затянул наручники на его запястьях — причем гораздо туже, чем требовалось. И еще больнее стало, когда его потащили прочь от Моны и затолкали в ждущую патрульную машину, пока она сверху, со ступеней, подавала ему знаки: в этой беде он не один.

Слабое утешение.

Все стало еще хуже, когда полицейский на переднем сиденье приказал водителю ехать не в Главное управление полиции, а прямиком в тюрьму Вестре.

— Эй, нет, вы чего творите? Это ошибка. Почему вы не везете меня в изолятор при Главном управлении? — спросил он, но ответа не получил. С переднего сиденья доносилось лишь невнятное бормотание, в котором несколько раз промелькнуло имя Маркуса Якобсена.

Карл осторожно подался вперед, чтобы наручники за спиной не перекрывали кровообращение. Теперь стало предельно ясно: несмотря на то, что он пахал в Управлении как проклятый и десятилетиями раскрывал сложнейшие, почти безнадежные дела, с этой минуты он не мог рассчитывать вообще ни на какую поддержку со стороны коллег.

Да и на что он, собственно, надеялся?

Сколько раз он сам конвоировал задержанных в этот унылый, монументальный тюремный колосс? И сколько раз заплаканный арестант на заднем сиденье пытался защищаться, приводя любые — мыслимые и немыслимые — доводы? Твердил о невиновности, раскаянии, о семье, которая останется одна, и каждый раз — впустую. Любому задержанному приходилось просто терпеть позор и унижение вплоть до судебного заседания по избранию меры пресечения. Сам Карл ведь тоже никогда не сопровождал преступников ради того, чтобы подрабатывать исповедником. На данном этапе процесса человек был виновен, пока не доказано обратное.

И пока служебный автомобиль в этот второй день Рождества 2020 года пробирался по ледяным, темным улицам, где гирлянды и рождественские сердечки уже утратили свой смысл, Карл пытался представить, какую защиту он сам сможет выстроить в такой ситуации.

«От чего мне вообще защищаться?» — думал он.

Его арестовали как раз в тот момент, когда они раскрыли дело Сисле Парк и освободили Гордона. Но в чем он провинился, раз дело дошло до этого? В нежелании заниматься серией убийств, совершенных с помощью строительного пистолета? В наивности, когда речь заходила о делах и поступках его коллеги Анкера Хёйера? В своих подозрениях, что Анкер сам сидел на наркотиках? В глупой доброте, из-за которой он согласился придержать его чемодан, не задавая вопросов о содержимом? В безразличии, из-за которого этот чемодан столько лет простоял на чердаке, и о нем никто не вспоминал? Чемодан, который, как выяснилось, был набит тяжелыми наркотиками и внушительной суммой наличных в разной валюте. Господи боже, если бы он только вскрыл его до того, как это сделали другие, и сам все сдал. Это ведь почти смертный грех — питать такую смехотворную, слепую веру в то, что в конечном счете никто не заподозрит его, верного сыщика, в способности совершить преступление. Он просто не знал, в чем может заключаться его защита. Знал только, что коллеги в машине не станут слушать заявления о невиновности или сокрушения о семье, оставшейся в одиночестве, — к чему им это? Они хотели слышать лишь о сожалении, признании вины и раскаянии, но этого они не получат. Поэтому Карл молчал, пока они въезжали в тюремные ворота и вели его дальше к бледному, уставшему надзирателю на КПП.

Надзиратель сквозь матовые очки внимательно изучил бланк постановления об аресте, который передал один из полицейских, после чего поднял взгляд и коротко констатировал, что судебной изоляции не потребовалось. Это, судя по всему, его удивило, учитывая, что речь шла о высокопоставленном полицейском.

Карл тоже опешил. Без судебной изоляции? Что этот человек имеет в виду?

— Эй, послушайте меня, — сказал он. — Я сюда лично упек добрую половину тех, кто сидит здесь сегодня. Поэтому…

— Получишь то, что есть, — оборвал его надзиратель.

Это явно не предвещало ничего хорошего. Как и то, что коллеги Карла даже не кивнули на прощание, когда его увели дальше и приказали раздеться.

Пожухлый надзиратель, проводивший обыск, посмотрел на Карла с таким же презрением, с каким Маркус Якобсен зачитывал ему права при задержании.

— Батюшки, поглядите-ка! Сам многоуважаемый Карл Мёрк, надо же, — повторил мужчина, швыряя его одежду в кучу. — Парни в крыле наверняка знатно повеселятся. В общем, даже не рассчитывай, что в этом заведении найдется хоть один заключенный, который захотел бы оказаться на твоем месте, — продолжил он, сунув Карлу в руки тюремную робу.

Хотя Карл и предвидел это, слова все равно задели его сильнее, чем следовало. Возможно, он втайне надеялся, что какая-нибудь сказочная дверь распахнется и явит спасительное решение. Но где, черт возьми, оно было?

И когда его повели дальше по знакомым узким, бесцветным коридорам, через облупившиеся решетчатые перегородки к величественному хаосу лестниц, перил, страховочных сеток и бесчисленных тюремных дверей восточного крыла — прямиком к камере № 437, последний защитный панцирь вокруг него осыпался, и Карл покрылся потом. Теперь он окончательно понял: если в нем еще оставалась наивная крупица чувства справедливости, она исчезнет через секунду, когда тяжелая дверь захлопнется за ним с невозмутимым щелчком.

Карл обвел взглядом огромное, бесприютное тюремное крыло с холодными лампами, прежде чем его втолкнули в камеру, и ключ повернулся с обратной стороны двери. Разумеется, за свою долгую практику он видел бесчисленное множество тюремных камер, но еще никогда этот черный узкий матрас перед ним не был его постелью. Там ему предстояло попытаться найти покой без Моны под боком. Там его не разбудит завтра утром дочка, бесцеремонно запрыгнув на него, и там он не проснется с надеждой, что грядущий день принесет ему только хорошее.

Карл оглядел исцарапанную серую доску для заметок над кроватью и прочитал то, что какой-то прежний узник написал шариковой ручкой наполовину стершимися буквами.

Сплошь депрессивные послания, ни единого лучика света во тьме.

Он только-только провалился в подобие сна, проведя большую часть ночи в попытках проанализировать, что теперь будет и что делать, как вдруг в дверь забарабанили, и грубый мужской голос заорал, что они, блять, прекрасно знают, кто он такой, и до него обязательно доберутся. Затем голос затих — судя по всему, благодаря паре конвоиров, которые прогнали агрессивного парня прочь.

Но слова были произнесены, и назад их уже нельзя было вернуть:

«Мы до тебя доберемся, мусорское отродье».

Карл приподнялся на локтях и глубоко вздохнул. Значит, травля началась, местная реальность обрела четкие контуры. «Добраться» означало «убить». «Мусорское отродье» означало, что он это заслужил. Так что отныне его жизнь превращалась в смертельную опасность. Он сглотнул, подумав обо всех тех случаях, когда для попавшего за решетку полицейского всё заканчивалось плохо. Теперь он надеялся получить назначенного судом адвоката, который сможет вытащить его из-под удара. Либо через освобождение после заседания, либо добившись перевода в одиночную камеру для безопасности, на которую он, как арестованный полицейский, имел полное право.