Взаперти (ЛП). Страница 18

Разнося еду, Мальте то и дело ловил обрывки чужого шепота, так что теперь он твердо знал: его младшему брату больше не приходится рассчитывать на помощь с его стороны. И хотя это ранило его до глубины души и ему было до слез обидно, сейчас им двигал прежде всего гнев. Всего сутки назад его брат был в полной безопасности, но потом Кроличий хер украл их спасительную соломинку. Если Мальте хоть когда-нибудь представится случай, это будет последний раз, когда Кроличий хер перешел дорогу его семье.

Мальте уставился на дверь камеры 437. Там внутри сидел человек, которого должны были принести в жертву ради его брата. Мальте не знал его, но в течение дня до него долетали слухи, что появление этого копа здесь — сплошная загадка. Кое-кто поговаривал, что он — самый жесткий и пронырливый сыскарь в стране. Если ты хоть раз переходил ему дорогу, то отвертеться от срока было практически нереально.

Разглядывая заключенных, которые подходили к его тележке с едой, протягивая тарелки, Мальте не мог сдержать усмешки. По большей части это были ледяные, бездушные подонки, обожавшие бахвалиться своими криминальными «подвигами» и тупостью полиции. В их глазах менты были просто мудаками и тряпками, которых можно разводить как лохов. А если кому-то и не везло попасться, виноват в этом всегда был кто-то другой.

Но почему тогда этот полицейский в камере 437 вызывал у них такой панический страх, что кто-то готов был выложить целый миллион за его смерть? Почему все на этой зоне знали, кто он, и шептались о нем, словно он — самый опасный хищник среди них? Это разжигало в Мальте нешуточное любопытство.

Те, кто жаждал смерти этого копа, гарантированно раздобудут ключ от его камеры, вот только Мальте понятия не имел, как именно. Он лишь догадывался, что ключ, возможно, уже лежит припрятанный в шконке у кого-то из бритоголовых и просто ждет своего часа, чтобы скользнуть в замочную скважину 437-й, дабы ночью они могли прирезать человека и забрать тот самый миллион, который изначально обещали Мальте.

«Хрен вам, ублюдки, я этого не позволю», — пообещал он сам себе, внимательно сканируя любое движение в тюремном продоле.

Вопрос заключался в том, как это предотвратить? Был ли среди вертухаев хоть кто-то, кому можно доверять? Мальте приметил, как надзиратель, которого все звали Амбарной Дверью (но звали его, кажется, Франк), опекал этого полицейского. Казалось, эти двое питали взаимное уважение друг к другу, так что если бы Мальте удалось улучить момент, он мог бы остановить лысых тварей, перекинувшись парой слов с этим толстяком.

— Слышь, начальник, не знаешь, где сейчас Франк? — спросил он у бледнолицего вертухая, который зашел на пост и которого Мальте раньше здесь не видел.

Мужчина лишь пожал плечами: — Он ушел на сегодня, его смена окончена.

Мальте резко перехватил его за запястье — еще доля секунды, и он схлопотал бы удар дубинкой.

— Они планируют грохнуть того парня в 437-й камере сегодня чуть позже. Вам нужно срочно перевести его в изолятор.

— Карла Мёрка? Это не моя забота, я за него не отвечаю.

— Да мне плевать, просто передай по смене, понял?!

Когда позже дверь за Мальте с грохотом захлопнулась и он сел на свою койку, до него внезапно дошло, что он, возможно, совершил колоссальную глупость. Тюремщик Петер по кличке Ревун косвенно участвовал в первом покушении на Карла Мёрка. И хотя Ревун сейчас не представлял угрозы, поскольку его отстранили на несколько дней от работы, этот бледный служащий, с которым он только что говорил, мог оказаться точно таким же. «Слишком большие деньги легко развратят даже самого честного человека», — всегда говаривал его отец.

Мальте попробовал представить, сколько это вообще — миллион крон. Он не мог до конца осознать масштаб, понимал лишь, что такая сумма способна перевернуть жизнь большинства людей, а надзиратели явно не входили в число тех, кто греб деньги лопатой.

* * *

Карл попрощался с Франком поздно вечером, и голос его звучал мрачно.

— Передай своим коллегам, чтобы ухо держали востро, Франк.

Здоровяк кивнул — мол, сделает, — и тяжелая дверь между ними захлопнулась.

Карл снова лежал, уставившись в потолок, и пытался переварить выдвинутые против него обвинения.

Обвинения в наркоторговле, по сути, были шиты белыми нитками, потому что у следствия на него ни хрена не было. Конечно, они знали, что Анкер Хёйер плотно сел на кокаин и попросил Карла подержать у себя чемодан, в котором в итоге оказались наркотики и валюта на несколько миллионов крон. Но то, что Карл сам был хоть как-то причастен к этой дури, они доказать не могли.

А вот обвинения в убийстве и покушении на убийство базировались на целом ряде факторов, которые он никак не мог сопоставить и уж тем более осмыслить.

Точкой отсчета был тот старик, которого они с Харди и Анкером нашли в сарае на Амагере с гвоздем из строительного пистолета, забитым прямо в висок. Старика звали Георг Мадсен, он приходился дядей одному механику из Сорё, которого вместе с напарником три месяца спустя нашли убитым точно таким же способом. У этих двоих обнаружились связи с Голландией, и пару человек из тех контактов тоже нашли с гвоздями, вогнанными в черепную коробку.

Одного из погибших, благодаря анонимной наводке, поначалу окрестили Питом Босуэллом — так следователи и звали его первое время. И если не считать того факта, что его откопали в деревянном ящике прямо под полом того самого сарая, где Георг Мадсен сидел мертвым в своем кресле, у него не было прямой, явной связи с остальными жертвами.

Тем не менее, именно этот труп беспокоил Карла сильнее всего. Его привязку к Карлу и Анкеру Хёйеру следствие обосновало железной уликой: в кармане покойника нашли две тщательно завернутые монеты, на которых остались отпечатки пальцев Карла и Анкера.

Это, вкупе с утверждением, будто Карл в свое время вел какое-то дело, пересекавшееся со стариком Георгом Мадсеном, и, наконец, то, что тот самый злополучный чемодан-сундук хранился у Карла дома на чердаке, — вот и весь фундамент, на котором прокурор строил обвинение. И именно это обвинение DUP теперь было обязано перепроверить.

— Дерьмо! — громко выругался он и стукнул себя кулаком по лбу. Почему эти гребаные клетки мозга отказывались расшевелить его память именно тогда, когда это было нужно больше всего?

И тут в течение следующих секунд три резких звука разом выбили из него все эти мысли.

Едва слышный скрежет ключа, который вставили в замочную скважину и провернули.

Его собственный судорожный прыжок со шконки.

И, наконец, бешено заколотившееся сердце, от стука которого в ушах мгновенно поднялся оглушительный гул.

ГЛАВА 12

Понедельник, 28 декабря 2020 года, вечер

АСАД

Асад лежал на своем молитвенном коврике и изо всех сил пытался изгнать любые мирские мысли из головы во время намаза, но это давалось ему с трудом.

Тягостные размышления о судьбе Карла занимали много места, но не меньше его тревожили и ранили проблемы на домашнем фронте. Его сын Алфи в последнее время вел себя крайне агрессивно и неадекватно, из-за чего атмосфера в доме упала до нулевой отметки. Казалось, будто все чувства и органы восприятия терзают мальчика, и его единственной защитой был либо нечленораздельный крик, либо полная, абсолютная изоляция от остальной семьи. И Асад, и Марва уже много раз обращались за помощью, чтобы понять, что происходит в душе их подрастающего сына, но до сих пор им это не удалось.

Когда Асад закончил и свернул коврик, мысленно попросив у Аллаха прощения за нехватку концентрации, он все же почувствовал, что молитва принесла ему немного облегчения. Час назад он раскопал имя человека, которого отпустили в Сорё после тамошних убийств из строительного пистолета. И теперь, в этом медитативном состоянии, Асад вспомнил, что уже сталкивался с этим именем в совершенно другом контексте.

Имя Нильс Б Сёренсен само по себе ни о чем не говорило. В Дании наверняка жили тысячи полных тезок, так что при обычных обстоятельствах отыскать такого человека было бы невозможно. Но вот эта маленькая буква «Б» посередине — без точки после неё — напомнила ему одну историю. Историю о том, почему у американских президентов Джона Ф. Кеннеди и Франклина Д. Рузвельта после букв стоят точки, а у Гарри С Трумэна — нет. В первых двух случаях точки указывали на то, что это сокращения от их вторых имен, Фицджеральд и Делано, в то время как у президента Трумэна второго имени вообще не было, он просто выдумал эту букву для солидности.