Отель «Белый осьминог». Страница 14

Но Иви улыбнулась:

– Привет, старый друг.

Глава 10

Иви всегда нравилось рисовать, но только в университете она поняла, что ее рисунки отличаются от рисунков других людей. Она отчаянно желала начать все сначала, на новом месте, где никто не знает ее истории. В детском саду и школе она всегда ощущала себя словно на сцене под светом прожекторов. Иви пошла в детский сад всего через две недели после гибели Беллы. Дома все было так странно и страшно, а потом она вдруг оказалась в каком-то совсем чужом месте, где не знала никого, но все, кажется, знали ее. Она была знаменитостью. Девочка, которая убила свою сестру. Другие дети шептались у нее за спиной, а воспитатели и учителя обращались с ней чересчур мягко и нарочито ласково, как ни с кем другим. Университет был ее шансом наконец-то оставить прошлое позади. По крайней мере, Иви на это надеялась.

Но получилось, что и в университете ей было трудно заводить новых друзей. Да, здесь никто не знал о ее прошлом, только это не очень-то помогало. Потому что сама Иви знала. Она знала все – и то, о чем никогда не рассказывала ни одной живой душе. Тем не менее ей нравились предметы, связанные с искусством, она усердно училась и получала хорошие оценки. Для нее стало большим облегчением уехать из дома. Она даже встречалась с хорошим парнем по имени Дэниел, и ей думалось, что жизнь наконец возвращается в нормальное русло, где ей и положено быть. Пока однажды они с Дэниелом не заговорили о Рождестве, сидя в кафе. Он произнес:

– Моя младшая сестра без ума от рождественских елок. Наверное, все четырехлетние дети такие, да?

Иви в ответ промолчала. В том году, когда ей было четыре, они не ставили дома рождественскую елку. И хорошо помнила, как взвилась мама, когда папа предложил отпраздновать Рождество ради Иви.

«Я не могу! – Мамин отчаянный крик до сих пор стоял эхом у Иви в ушах спустя столько лет. – Я не выдержу, просто не выдержу! Пожалуйста, оставьте меня в покое!»

Иви не рассказывала Дэниелу о Белле. Она так и не выбрала подходящий момент, чтобы признаться в убийстве сестры. А Дэниел, видимо, решил, что Иви – единственный ребенок в семье. Она не раз задавалась вопросом, сможет ли он узнать ее по-настоящему. Хотя как бы он ее узнал, если между ними всегда стояла стена? Она никуда не исчезла – глухая стена между Иви и остальным миром. Они с Дэниелом расстались еще до Рождества. В следующие дни и недели Иви все чаще и чаще думала о сестре. Даже теперь, по прошествии стольких лет после гибели Беллы, Иви так и не поняла до конца, что тогда произошло и какую роль она в этом сыграла. Но сейчас, оказавшись вдали от дома, она посмотрела в прошлое с большей ясностью. Взглянула на тогдашнюю себя по-новому. Вот только легче не стало и вряд ли когда-нибудь станет.

Иви перестала спать по ночам. Пропускала лекции и семинары. Не выходила из дома, не заводила друзей. Усталость и чувство вины довели ее до предела, пока от нее не осталось вообще ничего. Ничего, кроме пустой оболочки. Одним дождливым декабрьским вечером Иви обнаружила себя стоящей на обочине автострады, ведущей из города. Мимо с грохотом проносились огромные грузовики, и Иви думала, как легко это будет: шагнуть под колеса следующей фуры. Она вся промокла от брызг, ее лицо было черным от грязи, все тело сотрясала крупная дрожь, и она просто стояла, сжимая в кармане фамсап, и пыталась удержаться в мире, который стремительно от нее ускользал.

В конце концов к ней подъехала полицейская машина, Иви усадили на заднее сиденье, и чей-то спокойный, ласковый голос спросил, все ли хорошо. Это было приятно. Наконец-то хоть кто-то спросил. И не просто спросил, а действительно выслушал ответ.

– Нет, – прошептала Иви. – Все плохо.

Она подумала, что, наверное, сейчас самое время заплакать. Возможно, слезы принесут облегчение, и станет чуточку лучше. Она попробовала заплакать, но слез по-прежнему не было. Их не было никогда. Иви взяла в университете академический отпуск и вернулась домой к отцу и Сьюзи. Очередной провал. Потом были визиты к врачам, психотерапевтические сеансы и антидепрессанты. Сьюзи нежно заботилась об Иви, приносила суп и журналы, развлекала веселыми, легкими разговорами. Мама пришла лишь однажды. Это было так странно, когда Сьюзи ее привела в спальню Иви. Мама, вся напряженная и растерянная, так крепко сжимала в руках большой пластиковый пакет, что побелели костяшки пальцев.

– Хотите чаю? – поинтересовалась Сьюзи.

Иви покачала головой, и мама тоже отказалась от угощения.

– Хорошо, тогда я вас оставлю.

Когда Сьюзи ушла, Иви с мамой молча уставились друг на друга. Иви желала, чтобы Сьюзи вернулась. Она была очень общительной и с легкостью заполняла неловкую тишину.

– Хочешь сесть? – спросила Иви у мамы и только потом поняла, что сесть негде.

Мама неловко присела на краешек кровати и протянула Иви пакет:

– Вот. Я купила тебе альбом.

– А, да, – равнодушно произнесла Иви: у нее напрочь пропал интерес к рисованию, и она сомневалась, что когда-нибудь снова захочет рисовать. – Спасибо.

– И еще я купила твои любимые карандаши. Угольные, да?

– Да.

Иви удивилась, что мама об этом знает, но по большому счету ей было все равно.

Иви предпочла, чтобы мама ушла. Это все было так утомительно, и ей становилось только хуже. Мама почти никогда не прикасалась к Иви, поэтому ее изумило, когда мама потянулась к ее руке и очень нежно накрыла ее ладонью.

– Иногда кажется, что вокруг беспросветная тьма, – сказала мама, сосредоточенно глядя себе под ноги. – Я знаю, как это бывает. Наш собственный разум расставляет ужасные ловушки.

В любой другой день Иви была бы удивлена и одновременно рада, что мама с ней заговорила вот так: чуть приоткрылась и пустила к себе в сердце. Но сейчас это не тронуло. Вообще никак. Они были рядом, но как будто в двух разных местах – Иви в одном, мама в другом – и между ними стояла все та же стена.

– Мне кажется, я никогда не буду счастливой, – услышала Иви свой собственный шепот.

Сначала она даже не поняла, что говорит вслух. Иви с мамой никогда не разговаривали о таких вещах. И как вообще можно жаловаться на жизнь, когда Белла мертва? Это недопустимо. Иви знала, что, если бы произнесла такие слова в разговоре со Сьюзи, та сразу бы принялась разубеждать: «Не говори глупостей. Конечно, ты будешь счастливой. Даже не сомневайся».

Мама убрала руку:

– Может быть, некоторые из нас просто не созданы для счастья.

Иви поморщилась. В глубине души она все же надеялась, что мама скажет что-то другое: что Иви может быть счастливой, что она заслужила немного счастья, что маме искренне хочется, чтобы Иви была счастлива.

– Я не пытаюсь быть жестокой, – пояснила мама, заметив выражение ее лица. – Просто… стремление к счастью может стать для человека тяжелым бременем. И даже если ты обретешь свое счастье, оно будет недолгим. Счастье в принципе недолговечно. Возможно, тебе станет легче, если ты примешь за аксиому, что даже в жизни, наполненной тихой грустью, бывают приятные моменты покоя.

Иви ничего не ответила. В маминых словах была доля правды, но Иви не знала, сможет ли приложить столько усилий для возвращения к нормальной жизни при такой малой отдаче. Какой смысл стараться, если ты все равно ничего не добьешься?

– Но всегда есть какой-то спасательный круг. Всегда есть что-то, за что можно держаться, – продолжила мама. – Но это что-то надо найти.

Иви опять промолчала.

Наконец мама встала:

– Мне надо идти. Думаю, скоро увидимся, да?

Иви пожала плечами. Не было никакого желания снова видеться с мамой. И вообще с кем бы то ни было.

– Мам! – позвала Иви, когда мама подошла к двери.

– Да?

– Какой спасательный круг у тебя?

Мама помедлила, взявшись за дверную ручку, и Иви подумала, что сейчас мама уйдет, не ответив. Но она сказала: