Сорок третий 7 (СИ). Страница 5

— Я тогда служил в должности начальника штаба, а не вашей нянькой с ночным горшком. Официально мне принесли схему без крови, без Салтиса и без фонда, из которого потом полезли платежи, как тараканы из сухарного ящика. Я предупредил. Вы вроде как послушали, но потом пошли и сделали наоборот. Это называется не «меня не остановили», а «сам полез в мясорубку и теперь жалуется на устройство мясорубки».

Зандис резко поднял голову, и лицо его исказила злая гримаса.

— Я действовал не один!

— О, началось. Любимая молитва всякого проворовавшегося тыловика: «Я не один, вокруг стояли ангелы с накладными». Конечно, не один. Один человек такой бак дерьмом не заполнит. Один человек может только туда упасть и начать булькать.

— Если начнётся проверка армии…

— Она уже началась. Просто пока у неё вежливое лицо и чистые сапоги.

— Значит, надо закрывать фонд, выводить людей, чистить книги…

Сальди тихо рассмеялся.

— Чистить книги? Поздно. Книги надо чистить до того, как их увидел сыщик, налоговый чиновник и обиженная женщина с хорошими адвокатами. После этого чистка книг называется «помощь следствию в доказывании умысла». Вы хотите ещё и это подарить прокурору? Щедрый вы человек, Шурги. Государство таких любит — сначала они воруют, потом сами приносят верёвку, мыло и табурет.

Зандис сел без разрешения, но тут же вскочил, вспомнив, где находится.

— Простите.

— Сидите уже. — Адмирал небрежно взмахнул рукой. — Раз начали изображать покойника, не надо делать это стоя — устанете.

Начальник тыла опустился на край кресла. Паника всё больше проступала на его лице.

— Что вы намерены делать? — спросил он.

— Самое простое. — Сальди усмехнулся, уже предчувствуя реакцию на его ответ.

— Что именно?

— Заплатить вашей головой.

Зандис моргнул.

— Моей?

— Ну не моей же. Моя голова мне дорога, к тому же к делу подходит плохо. Денег не брала, Салтиса к столу не сажала, фондом не командовала, квартир и домов через племянниц не покупала. А ваша — как раз нужного формата, да ещё и с удобной ручкой для следствия. Начальник тыла, адмирал второго ранга, доступ к поставщикам, связь с фондом, люди в смежных организациях и ворох собственности, купленной на непонятные средства. Красота. Газетчики такое обожают.

— Вы хотите выдать меня главарём?

— Хочу? Нет. Я вообще хочу спокойно стареть, пить старый бренди в компании молодых развратниц, и ругать молодых офицеров за то, что они глупее своих сапог. Но если выбирать между комплексной проверкой всей Восточной армии и вашим торжественным падением в выгребную яму истории, я, как командующий, обязан проявить государственный подход.

— Я могу начать говорить.

— И обязательно заговорите. Там, куда вы попадёте, говорят даже немые, а протоколы подписывают и безрукие неграмотные трупы. Словоохотливый обвиняемый выглядит живее, а живого обвиняемого приятнее вести по коридору. Только расскажете вы что? Что шесть лет назад я назвал вашу идею опасной? Подтвержу. Что я денег не взял, и продолжаю жить в доме, оставленном мне отцом? Подтвержу с удовольствием. Что вы действовали в интересах армии? Тут я, пожалуй, всплакну. Не каждый день узнаёшь, что армия мечтала о подложных поставщиках и фонде вдов в роли ночного кошелька.

— У меня есть записи.

— Конечно. У всякого тылового романтика с большой дороги есть записи. Вы, когда воруете, почему-то все становитесь поэтами и прозаиками. Бумаги пишете, даты ставите, суммы аккуратно выводите, словно готовите не схему, а автобиографию для тюрьмы. Покажете записи — докажете, что помнили, понимали и продолжали. Прекрасно. Прокурор пришлёт вам благодарность. Может, даже с грамотой.

Зандис вытер лоб платком.

— Вы издеваетесь.

— Я берегу вас от завышенной самооценки. — С жалостливой гримасой произнёс адмирал. — В вашем положении это единственная медицинская помощь, доступная без рецепта от Сыска.

— Что же мне делать? — Потерянно спросил тыловик, вытирая лоб платком.

Сальди перестал улыбаться, но голос остался почти ласковым.

— Единственный достойный выход, вспомнить, что у вас на плечах погоны, а не дамские бантики.

Зандис замер.

— Вы предлагаете мне…

— Я предлагаю вам наконец принять самостоятельное решение. Только не такое, после которого опять придётся шесть лет разгребать ваши последствия.

— Вы хотите, чтобы я застрелился.

— Я хочу, чтобы Восточная армия получила короткий некролог вместо длинного следственного романа. Формулировку выбирайте сами. Вы всегда любили творческий подход к документам.

Несколько секунд Зандис молчал. Потом сказал почти шёпотом:

— У меня семья…

— У многих вдов из вашего фонда тоже были семьи. Вы вспомнили о семейных ценностях трогательно, но поздновато. Если будете писать прощальное письмо, не давите на жалость. Жалость к тыловику, попавшемуся на вдовьих деньгах, выглядит так же естественно, как балетная пачка на пьяном водолазе.

— Я не заслужил такого конца.

— Шурги, никто не заслуживает своего конца. Конец обычно приходит без воспитательной беседы. Вам повезло: я ещё и объясняю.

Зандис поднялся. Папка осталась в кресле.

— Я могу уйти?

— Можете. Но через малую приёмную. В главном коридоре сегодня слишком много глаз, а мне не нужно, чтобы вы пугали молодых офицеров своим лицом. Они и так думают, что служба тяжела. Не надо показывать им, что она ещё и справедлива.

Зандис дошёл до двери и остановился.

— А если я всё-таки не сделаю этого?

— Тогда вас возьмут живым. Вы начнёте торговаться, вас начнут ломать, потом вы будете долго и некрасиво объяснять, почему флотские вдовы финансировали Салтиса, Салтис кормил ваших людей, а ваши люди изображали ненасытных акул. В конце вас всё равно повесят, только перед этим вы успеете измазать форму, семью и пару портретов предков. Я бы на вашем месте пожалел хотя бы портреты.

— Вы чудовище.

— Нет. Я командующий. Чудовище — это когда начальник тыла путает армейский бюджет с тёплой ванной и удивляется, что туда однажды упал электрический провод.

Зандис вышел, а Сальди некоторое время смотрел на закрытую дверь, потом взял книгу, задумчиво провёл пальцем по корешку, нажал кнопку звонка и в кабинет вошёл адъютант.

— Начальника юротдела и особой канцелярии ко мне. Контрразведке и морской полиции, взять Управление тыла — под мягкую блокировку. Никого без письменного разрешения не выпускать из здания и никому не давать внезапно заболеть, умереть от тоски или уехать к больной тётке.

— Адмирала Зандиса тоже задерживать?

Сальди посмотрел на дверь.

— Адмирала Зандиса особенно. Но вежливо. Пока он носит форму, делаем вид, что у нас флот, а не скотобойня с якорями в жопах.

Адъютант кивнул.

— Слушаюсь.

— И ещё. Уберите из его кабинета личное оружие.

Адъютант удивлённо поднял глаза.

— Вы же сами…

— Я сказал ему вспомнить о погонах, а не то, что я хочу доверять его памяти. У человека шесть лет подряд плохо работала голова; с чего вдруг ей исправиться в присутствии револьвера? Постреляет ещё людей. А нам это не нужно.

Адъютант вышел.

Сальди снова посмотрел на книгу, но карандаш не взял. Некоторое время он сидел неподвижно, потом тихо произнёс:

— Вот же поэты с большой дороги. Сначала воруют на вдовах, потом обижаются, что смерть плохо рифмуется.

За окном штаба рота на плацу повернула не в ту сторону, и сержант сорвался на крик. Сальди прислушался, поморщился и нажал звонок ещё раз.

— И передайте дежурному по штабу: если сегодня кто-нибудь начнёт бегать с выпученными глазами и словами «мы все погибнем», пусть сначала приведёт форму в уставной порядок. Погибать в армии разрешается, но выглядеть при этом как босяк после попойки — недопустимо.

Ингро Талис пришёл к королю Логрису Девятому не со своим чуть потёртым портфелем, доставшимся ему от предшественника, а со специальным бронированным кейсом с механизмом уничтожения документов, что само по себе заслуживало внимания.