Царская ложь. Итоги расследования. Страница 15

В фондах Военного музея Латвии хранится личная анкета Свикке: «1917 — 1918 комиссар Рижской милиции, член президиума Курляндского временного совета (Москва — Рига). (…) 1918–1919. Военный комиссар дивизии. Член Высшей Военной Инспекции пол. штаба III армии Уральск. Восточного округа Сибирский фронт» [47] .

Интересно, что С. Ильичева со слов Свикке утверждает, что он стал комиссаром отряда особого назначения, состоящего из латышских стрелков в составе 72 человек. Отряд якобы был создан после совещания, проведенного Лениным при участии Я. Петерса и М. Лациса (Судраба), а также решения ВЧК от 28 апреля 1918 года. Тогда ВЧК порекомендовала ему псевдоним Родионов. Я. Свикке говорил журналистке, что он никогда в кадровых анкетах не указывал данную особо секретную миссию.

Это свидетельство позволяет нам говорить о том, что отряд Родионова-Свикке был сформирован по указанию В.И. Ленина, не доверявшего после инцидента с миссией Яковлева уральскому руководству и решившего обратиться к поддержке спецслужб в лице Петерса и Лациса. Соответственно, отправка Родионова с отрядом латышских стрелков явилась неожиданностью и для Белобородова, вынужденного посылать дополнительные разъяснения ранее им назначенному командиром отряда матросу Хохрякову. Изучая же биографию Я.М. Свикке, мы узнаем, что он с 1906 года находился в эмиграции в Германии [48] , где его мог видеть И.Л. Татищев.

И СНОВА НЕМЦЫ

Наивно было бы предполагать, что Николай II оставался в неведении относительно переговоров, которые вели руководители большевиков с немцами. Разумеется, прямых подтверждений этому мы не найдем. Но на ряд интересных моментов стоит обратить внимание.

Строго говоря, в России мало кто сомневался, что германский кайзер предпримет максимум усилий для спасения своих родственников. На допросе 17–18 июля 1919 года капитан Д.А. Малиновский заявил следователю Соколову: «… я не мог и сейчас не могу себе представить, чтобы власть в Германской империи не приняла никаких мер к спасению Императрицы, немки по крови, связанной узами родства с Германским Императорским Домом, а через нее и Императора и Их Семью. В то время Германия была сильна, и я представлял себе, что просто-напросто вывезли Августейшую Семью куда-либо, симулировав ее убийство».

В уже цитируемой нами книге Р. Пайпса «Русская революция» ситуация к началу лета 1918 года, по мнению автора, выглядела следующим образом: «Проявляя безразличие к судьбе Николая, Берлин тем не менее выражал озабоченность безопасностью Царицы, которая была по происхождению немкой, и тех, кого собирательно называли «немецкими принцессами», — дочерей Александры Федоровны и нескольких придворных дам немецкого происхождения, среди которых была Елизавета Федоровна, сестра Александры Федоровны. 10 мая Мирбах обсуждал этот вопрос с Ка-раханом и Радеком и доложил в Берлин следующее: «Не рискуя, конечно, выступать как защитник свергнутого режима, я тем не менее сказал комиссарам, что мы надеемся, что с немецкими принцессами будут обращаться со всем возможным уважением, без мелких придирок, не говоря уж об угрозе их жизни. Карахан и Радек, которые замещают отсутствующего Чичерина, восприняли мое заявление с пониманием».

Примерно в это же время группа бывших членов Государственного совета империи обратилась с письмом к германскому послу как к «единственной тогда силе, которая могла облегчить положение Семьи и предотвратить опасность, буде она Ей угрожала».

Граф Мирбах ответил: «…судьба русского Царя зависит только от русского народа. Если о чем надо подумать, это об ограждении и безопасности находившихся в России немецких принцесс».

Несколькими днями ранее в Ипатьевском особняке состоялось странное совещание. Пасхальным вечером 5 мая (22 апреля — ст. ст.) Николай II записал в своем дневнике: «…Вечером долго беседовали с Украинцевым у Боткина».

Украинцев тогда был не только заместителем коменданта Дома особого назначения, но и одним из членов Уралсовета, в то время как Е.С. Боткин все время ареста Романовых выступал по большей части не в качестве их врача (лечением наследника ведал бывший лейб-хирург Деревенко, а к царю с царицей приглашались в Тобольске городские стоматолог и окулист), а скорее поверенного в делах семьи, ведущего переговоры с властями.

Дочь доктора Боткина Татьяна Мельник позднее напишет в своих воспоминаниях: «В это время в Екатеринбургском совдепе состоял один германский шпион. Член Екатеринбургского совдепа — шпион германского правительства был впущен комиссарами к Государю и заявил, что вся Царская семья будет освобождена и отправлена за границу, если Их величество подпишут Брестский мир».

Разумеется, ни о каком подписании давным-давно подписанного всеми заинтересованными сторонами и уже ратифицированного Брестского договора речи идти не могло, да и подпись отрекшегося более года назад Николая была ничтожна с юридической точки зрения, но о самом факте неких переговоров дочь Боткина могла знать из переписки с отцом, великими княжнами или кем-то еще из посвященных в происходящее за стенами дома Ипатьева.

Подтверждение словам дочери Боткина мы находим и в протоколе допроса следователем Н.А. Соколовым 11 августа 1920 года в Париже Владимира Львовича Бурцева: «Зимой 1918 или 1919 года здесь в Париже я получил сведения, что к покойному Императору Николаю II, за некоторое время до Его убийства, был послан немцами один генерал, чтобы склонить его на переговоры с ними, но Николай II не принял посланца и вообще отклонил немецкие предложения. Я не могу Вам в настоящее время назвать этот источник, но он, безусловно, достоверен… Возможно, что к Николаю II обращался и не генерал, а какое-либо другое лицо в образе большевистского посланца… Я только констатирую самый факт такого обращения к Нему и отказа Его от предложений врага».

Лейб-медик Е.С. Боткин с детьми Татьяной (1899–1986) и Глебом (1900–1969). Тобольск, 1918 г.

Таким образом, можно предположить, что пасхальным вечером 1918 года в комнате Боткина Николай II обсуждал с членом Екатеринбургского Совдепа Украинцевым вопрос именно о согласии Александры Федоровны вместе с детьми эвакуироваться в Германию в соответствии с пунктом 21 договора, упомянутым выше. Это — единственный документально зафиксированный случай продолжительных переговоров бывшего царя с представителем советской власти без свидетелей и в строго конфиденциальной обстановке.

Несколько позднее, 12 июня, газета «Уральская жизнь» сообщала: «Германская комиссия. На днях в Екатеринбург прибыла германская комиссия № 8 по делам эвакуации находящихся в России германских пленных, военнообязанных и беженцев. Комиссия временно поместилась по Вознесенскому пр. в д. быв. Пиновского. Прибывшая комиссия одна из 17 однородных комиссий, рассеянных по разным городам России. Главная комиссия, объединяющая работу этих комиссий, находится в Москве. В прибывшую комиссию входят: председатель г. Глан, секретарь г. Вернер, заведующий отделом военнопленных г. Гау, заведующий отделом гражданских пленных гг. Ценна и Симадер, представительница германского Красного Креста г. А.М. Венцель, пастор Уньгиад, старший врач г. Коменбах и значительный служебный персонал. С приездом германской комиссии прекратила свои функции комиссия по делам германских подданных».

Речь шла о приезде комиссии, призванной обеспечить работу именно знакомых нам параграфов 21 и 23 Брестского договора. Особенно же интересно, что расположилась комиссия не где-нибудь, а в доме по Вознесенскому проезду, то есть по соседству с домом Ипатьева.

О присутствии в Екатеринбурге германской комиссии упомянул позже и Жильяр на допросе его следователем Н.А. Соколовым (протокол допроса от 27 августа 1919 года): «Около 15 мая, когда я был в Екатеринбурге, я узнал там совершенно достоверно, что в это время в Екатеринбурге была немецкая миссия Красного Креста. Это удостоверяю я положительно. Я тогда был в ресторане вместе с Буксгевден и Тегле-вой. Рядом с нами сидели два каких-то члена этой миссии и сестры милосердия — немки и говорили между собой по-немецки. Я точно знаю, что миссия тогда уже уехала в Германию. Там знали о тех ужасных условиях, в коих находилась Царская семья».