Ищу жену. Срочно! (СИ). Страница 20

— Не рыпайся, хватит, — говорю ей низко, требовательно, чтобы поняла мой настрой, почувствовала его.

Она что-то пыхтит в ответ.

— Все, что ты сейчас скажешь — это херня, поняла? Я не буду слушать твоих истерик. Я не спрашиваю, что за уроды тебя хотели упаковать в машину. Я нихрена вообще не спрашиваю. Но… ты как взрослая девочка должна понять, что терпение у меня не железное.

Всхлип в ответ. Но она перестает в моих руках ворочаться. Замирает. Я просто жду, когда она сама решится мне все рассказать. Я знаю этот тип женщин. Она из тех, на кого нельзя давить, иначе ответа не будет, закроется еще сильнее и выставит свои ежиные колючки.

Я знаю, как сделать так, чтобы эти колючки скрылись. Но… я хочу, чтобы она их сама убрала и наконец-таки доверилась.

В конце-то концов, меня что, зря резали на улице?

А еще, скоро приедет Паха. И он тоже не будет милым и корректным. Там заварушка пипец серьезная. А Гулю еще нужно подготовить к этому разговору.

А еще… мне пиздец как сейчас хочется не разговоры вести. А использовать то, что у меня в штанах, в его прямом назначении. Желание, которое я насильно подавил в ванной, теперь возвращается с утроенной силой.

И у меня опять встает. Что ерзать без дела у меня на коленях?

— Я тебя не просила меня спасать, — доносится до меня глухо, в мою грудь бурчит и опять не поднимает глаз.

Чего?! Что эта женщина несет? Я чуть не умер, чтобы ее спасти. Ну ладно… точно бы не умер, но… ей-то этого точно знать не нужно. Иначе для чего я там старался?

— Я бы сама… как-то справилась.

— Как же? — спрашиваю с издевкой.

Но она ее не замечает. Настырная женщина. На своей волне…

— Убежала бы! Или… или…

— Да-да. Звала бы на помощь, ждала бы прохожих или машину полиции, — я киваю. И чувствую, как она вновь начинает ерзать в моих руках. Вырваться пытается, встать. Нашла время.

— Цыц, женщина! Мое терпение не резиновое! — Я сжимаю ее бедра.

— И что же? Так иди тогда. Иди домой! Я сама со всем справлюсь, — она наконец поднимает на меня суровый взгляд.

Смотрю на нее. Вижу, как в злости шевелятся ее пухлые губы. Это последнее, что я могу выдержать. Ее упрямство. Ее отрицание моей помощи. Ее отказ. Ягодицы, которые я сейчас сжимаю… не утерпел.

И все. Триндец.

Я впиваюсь в ее губы. Жестко. Без предупреждения. Крыша сорвана. И стоп-слова нет.

Глава 32. Михаил

Ну и все, крыша сорвана. И стоп-слова нет.

Гулька сначала пытается сопротивляться, но это длится всего мгновение. Она тут же жмется ко мне как напуганный, но ласковый котенок. Я отвечаю ей диким, собственническим желанием брать и владеть. Здесь и сейчас. Я вдавливаю ее в себя, прижимая к себе, чтобы она почувствовала каждый контур моего тела, мое напряжение, мой голод.

Языком раздвигаю ее мягкие губы и врываюсь в рот. Она манкая. Она ладная. Она красивая, пиздец какая красивая. И это осознание срывает мою крышу с последнего гвоздя. Никаких преград.

И даже если сейчас начнется землетрясение, цунами или хрен пойми что, ничто не заставит меня от нее оторваться. Отклеиться. Я прижимаю ее еще сильнее к себе. Ближе. Ближе!

— Миша, Миша… — шепчет она мне прямо в губы, задыхаясь. Этот шепот, полный желания и покорности, как бензин в огонь.

Ее руки блуждают по моему торсу. Сначала нерешительно, а потом увереннее. Ноготками сквозь тонкую ткань футболки ведет, как кошка. Царапает. Это сводит меня с ума. Она задирает ее край, а меня не стоит упрашивать.

Я отстраняюсь неохотно, но только для того, чтобы скинуть с себя лишнюю преграду. Футболка летит куда-то в темноту комнаты.

Ее теплые пальчики сразу же гуляют по голой коже, касаются пресса, царапают грудь. Она исследует меня, и это чертовски приятно. Она не боится. Ее дрожь сменилась горячкой.

Я тоже хочу трогать. Хочу трогать ее всю.

Мои губы спускаются с ее рта к шее. Я целую ее ключицы, прохожу языком по нежной коже. Она откидывает голову, давая мне полный доступ.

Я хватаюсь за полы халата и одним движением распахиваю его. Он спадает с ее плеч, оставаясь комом на диване. Под ним на ней только простой хлопковый комплект: бюстгальтер и трусики. Никакого кружева, только чистая, влажная от жара кожа. Это сводит меня с ума.

Я опускаю голову ниже, вдыхаю запах ее тела. Нахожу нежную ямку между ключиц и оставляю там горячий, влажный поцелуй. Ее тело выгибается в моих руках, она стонет страстно.

Моя рука скользит вверх, находит застежку лифчика. Я не церемонюсь. Щелчок. Я сдираю его с ее груди. Теперь она полностью обнажена сверху. Мои глаза прикованы к ней. К ее груди, которая тяжело вздымается от частого дыхания. К ее соскам, которые твердеют прямо на глазах.

Я целую Гулю в плечо, в изгиб шеи. А потом опускаюсь ниже. Губами. Языком. Я прокладываю огненный путь к ее груди. Каждое прикосновение медленное, тягучее, полное обещаний. Я беру ее сосок в рот, нежно прикусываю и слышу ее стон. Тихий, но нетерпеливый стон.

Она сжимает мои волосы, притягивая меня сильнее.

— Миша… я, я, нет… — шепчет она, но ее слова — это ложь. Ее тело просит продолжения.

Моя рука скользит ниже. По животу. По внутренней стороне бедра. Я чувствую ее горячую, гладкую кожу. Я глажу ее, дразню, исследую. Мои пальцы добираются до тонкой, хлопковой ткани трусиков. Влажно. Горячо.

Я приподнимаю ее бедра. Целую ее живот. Горячий поцелуй над краем ее белья.

— Я хочу тебя, Гуля. Хочу сейчас, — рычу я ей в кожу.

Она отвечает, не в силах говорить, только подталкивая меня вперед. Мои пальцы цепляют нежную ткань ее белья. Я смотрю в ее глаза, полные ответного желания. Разрываю дистанцию. Снимаю последнюю лишнюю преграду — трусики в сторону. И возвращаюсь к ней.

Трусики отброшены. Я смотрю на нее, на ее обнаженное, выгнутое тело, и мой мозг отключается. Остается только животное, остервенелое желание. Я опускаю голову.

Теперь нет ничего. Только ее влажный, дрожащий, горячий эпицентр. Ее аромат — чистый, возбуждающий, сводящий с ума. Я не думаю. Я действую. Мои губы, мой язык — это единственное, что сейчас имеет значение. Я целую ее там, проникаю, исследую, беру ее без остатка.

Она кричит. Дикий, нечеловеческий стон, который вырывается из груди. Кричит мое имя — «Миша! Миша-а-а!» — захлебываясь в звуке, в страсти, в шоке. Я даю ей то, что она просит. Утоляю этот дикий, неконтролируемый голод, который стресс и страх зажгли в ней. В нас. Я — ее спасение. Ее отдушина. Ее грех.

Я хочу, чтобы она была на грани. На самом краю пропасти. Чтобы забыла обо всем. Чтобы помнила только меня. Только мое прикосновение. Только этот вкус.

Ее пальцы цепляются за мои плечи, сжимают кожу, оставляя глубокие, горячие следы. Ее тело бьется в моих руках, как птица, попавшая в капкан, — дико, отчаянно. Дыхание сбивается в короткий, рваный вой.

Еще секунда. Еще один толчок языком.

И она взрывается. Ее тело выгибается в последней, неистовой судорогой. Она уже на пике.

— Миша! — Ее крик рвется из груди.

Глава 33. Михаил

Ее тело все еще дрожит в моих руках, волны оргазма прокатываются по ней, заставляя мышцы сокращаться в сладкой агонии. Я поднимаю голову, смотрю на нее — на ее раскрасневшееся лицо, на приоткрытые, влажные губы, из которых вырывается тяжелое, рваное дыхание.

Глаза полны тумана, словно она видела космос, но в них горит то же дикое, неутолимое желание, что и во мне. Она не отталкивает, не просит остановиться. Наоборот, ее руки тянутся ко мне, пальцы впиваются в мои плечи, притягивая ближе, как якорь в шторме.

— Гуля... — шепчу я хрипло, голос мой как низкое, утробное рычание. Мой член уже твердый, как камень, пульсирует от нетерпения, натягивая ткань брюк и причиняя ебейший дискомфорт.

Я чувствую, как он давит, требуя свободы, требуя ее. Она видит это. Ее взгляд скользит вниз, оценивая, и в ее глазах вспыхивает голод, чистый, животный. Она кивает, еле заметно, но это все, что мне нужно. Обоюдное. Полное. Ее желание — мое разрешение.