Ищу жену. Срочно! (СИ). Страница 18

Я куплю ему потом новый, обязательно! Только пусть с ним все будет хорошо! Умоляю!!!

Я зажмуриваюсь изо всех сил, будто эта темнота за веками может защитить меня от звуков снаружи. От непонятно чьих стонов. От тяжелых, глухих ударов. И вдруг резкий стук о дверь. О Господи!..

Я не могу это слушать! Не могу!..

Потом, не выдержав, зажимаю ладонями уши, но звуки проникают сквозь плоть и кожу прямо в мозг.

Начинаю считать. Не цифры. Считалку. Ту, что дед мне в детстве рассказывал, и которая засела в памяти навсегда, как спасательный круг.

«За высокими горами…» — шепчу я, раскачиваясь на полу. — «Стоит Мишка с пирогами…»

Я повторяю ее раз за разом, как мантру, как заклинание. Стучат зубы. Мое тело трясется, не от холода, а от нервного истощения. «Здравствуй, Мишенька-дружок, сколько стоит пирожок?..»

Кажется, я добралась до конца считалки в десятый раз, когда чувствую чужое прикосновение.

Резкое, сильное. Меня подхватывают.

Я издаю писк, тонкий, высокий, что есть сил. Открываю глаза. Перед ними все плывет, мушки, черные точки. Мне страшно. Дико страшно. Вдруг это ОНИ? Третий, четвертый, который пришел меня добить?

— Тише, Гуль. Тише, это я.

Знакомый голос. Низкий. Родной. Я приглядываюсь, отчаянно пытаясь проморгать всю муть перед глазами. И вижу.

Мишка.

Он стоит надо мной, тяжело дышит, но на губах — кривая, усталая усмешка. Футболка порвана. Лицо в саже или земле, но глаза… Глаза целые, живые.

— Какой «Мишенька-дружок»? Гуль. Ты чего?

Я тут же забываю про боль, про страх. Я просто вижу его. И реву. Плачу в голос, не сдерживаясь.

— Мишка! Мишка… — Я тянусь к нему, хватаю за рукав, боюсь, что он растворится. — Ты целый? Целый?! Где что?

— Всё нормально, Гуль. Отделались малой кровью.

— А Они? — Я оглядываюсь на дверь, ожидая, что сейчас влетят, как фурии.

— Пошли домой. Все там. Ты тут всех соседей перебудила своим визгом.

Смотрю на свои ноги. Они меня слабо слушаются, будто чужие. Миша поднимает меня как тряпичную куклу, ставит, прижимая к себе, поддерживая. Он почти не касается ран, но я чувствую его силу. Его тепло.

Еле переставляю ногами, будто на них надеты чугунные кандалы. Не могу идти.

— Давай понесу, — он наклоняется, хочет подхватить меня на руки.

— Нет! — Я сопротивляюсь, мотаю головой. — Я сама!

Я всю волю, весь оставшийся адреналин собираю в кулак и иду настырно по ступеням. Шаг. Еще шаг. Зубы от нервов стучат. Мне кажется, по всему подъезду эхо разносится не от шагов, а от этого звонкого, нервного стука.

— Черт, ключи посеял… — Миша роется в карманах. Смотрит на меня виновато.

— К-к-ко мне пошли, — говорю я, заикаясь.

Я на автомате достаю свои ключи и открываю дверь в свою квартиру. Скидываю обувь. Миша тоже, привычно. У нас квартиры с одинаковой планировкой. Он жил на другом этаже, но расположение зеркальное. Ему не нужно говорить, где и что находится.

— Ванна.

Он просто говорит это слово, и его тон не терпит возражений. Я стою в прихожей и жду. Жду. Снова жду.

Что происходит? Почему он не выходит? Не говорит ничего? Может, ему там плохо?

Я не выдерживаю. Медленно, как в тумане, подхожу к ванной и осторожно приоткрываю дверь.

Сначала вижу его. Широкую, крепкую, голую спину. Он стоит, наклонившись над раковиной.

А потом вижу алые разводы в белой раковине. Вода окрашивается в красный. Он смывает кровь.

— Мишка… — Я пищу, кидаюсь к нему, но тут же себя останавливаю. Шатаюсь. Глаза щиплет от слез и ужаса. — Миша-а-а…

Глава 29. Михаил

Гулька кидается ко мне со всех ног. Так резко, что я едва успеваю выпрямиться. И без того дрожит как осиновый лист, как напуганный котенок, а тут… Зачем зашла, блин! Я же специально один ушел. Чтобы не травмировать ее еще больше.

Ее огромные, испуганные глаза становятся еще больше, когда она видит, что творится в раковине. Ну, да. Чуть-чуть поцарапали. Неглубоко. Заживет как на собаке, не впервой! Даже шрамов не будет, так, царапины. Главное, что не лезвием. Успел.

— Миша… — Она подходит ближе. Руки у нее дрожат. Не знает, куда их деть: то тянет их ко мне, чтобы обнять, то прижимает к себе, словно защищаясь.

— Гуля… все хорошо, ну ты что? — Я стараюсь говорить спокойно, уверенно. Поворачиваюсь, чтобы она видела, что я в порядке. — Они не глубокие. Просто царапины.

— Миша, — она повторяет мое имя, и это звучит как трогательный, надрывный плач. Каждое слово — эхо пережитого ею ужаса.

А потом она резко разворачивается к шкафчику. Резкая смена режима. Шуршит там, шубуршит, и достает пузырек перекиси и вату. Все, режим «истерика» выключен. Включен режим «забота».

Она прикладывает вату к порезу на плече. Нежно, осторожно. Дышит мне на кожу. Горячим воздухом.

— Больно? — шепчет она, поднимая на меня огромные глаза. В них все: и страх, и благодарность, и дикое, невысказанное волнение.

— Нет, — я вру, конечно. Жжет, как черт. Но я не могу ей признаться. Она и так на нервах.

— Тут глубоко, — она проводит едва касаясь пальцами по предплечью, там длинная, неаккуратная ссадина. Чуть глубже, чем я думал.

Мне вот куртку жалко. Новая была. Купил месяц назад, кожаная. Но это сейчас неважно.

Между нами повисает пауза. Интимненько, мля. Я стою голый до пояса, с этой прилипшей к коже ваткой. Она стоит, вся скомканная, взъерошенная, с растрепанными волосами и разбитыми коленями, но такая желанная и…

Мля…

И я вижу, как что-то меняется в ее глазах. Что-то, что не имеет отношения ни к драке, ни к ментам, ни к чертовым амбалам.

Я тянусь к ней. И она тянется ко мне.

Гуля нежно проводит дрожащими пальцами по моему лицу, ведет по скуле. Ее прикосновение, как ток. А потом дотрагивается до губ. У нее самой губа прикушена, она вся дрожит. Смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде столько всего: волнение, неравнодушие, страх, и что-то новое, животное, притягательное.

Она тянется, прикрывает глаза, а я не выдерживаю. Хватаю ее, притягиваю к себе. Талию сжимаю крепко. Так, чтобы она почувствовала меня, мою силу, мое тепло. Мое отчаянное желание.

Наши губы соприкасаются. Это не нежный, осторожный поцелуй. Это столкновение. Я вжимаю ее в себя. Губы мягкие, соленые от слез. Впитываю в себя ее вкус, ее запах духов, что-то чистое, свежее, её.

Это поцелуй изголодавшегося мужика, который наконец-то поймал свою женщину. Я хочу ее всю. Сейчас. Немедленно. Инстинкт. Чистый, гребаный инстинкт. Моя жизнь рассыпалась в прах, и единственное, что сейчас кажется реальным, единственное, что осталось — это эта хрупкая, но упрямая девчонка в моих руках.

Руки сжимают ее талию, я углубляю поцелуй, забывая обо всем. Я хочу вложить в этот поцелуй весь свой страх, всю свою злость, всю эту накопившуюся, дикую нежность. Я хочу, чтобы она почувствовала, как она мне нужна. Не как жертва, которую я спас, а как моя, черт возьми, женщина.

Я отрываюсь от ее губ, чтобы перевести дыхание, но тут же возвращаюсь к ней. Прикусываю ее нижнюю губу. Слишком нетерпеливо. Хоть немного ее потрогаю, чуточку, иначе сдохну прям щас!

Она не отстраняется. Только стонет, тихий, возбужденный звук, который разносится в маленькой ванной. Ее руки, которые держали вату, теперь цепляются за мою шею. Дрожь ее тела передается мне. Я прижимаю ее плотнее, чувствуя, как заводится мой мотор в груди, который, казалось, навсегда вырубился.

Я хочу ее здесь, прямо сейчас, на этом холодном полу, пока еще не приехал Паша, пока мир не вернулся в свои проклятые координаты.

Вот так эгоистично. Скотина я такая!

В какой-то момент, когда поцелуй становится почти невыносимым, Гуля вдруг западает назад. Ноги подкашиваются. Адреналин отступает, оставляя после себя жуткую слабость. Я чувствую, как она обмякает в моих руках.

Я тут же отпускаю ее, но крепко держу, чтобы не дать упасть.

— Тихо-тихо, — отрываюсь от нее, тяжело дыша. Ее глаза — расширенные, влажные, полные желания, смотрят на меня.