Истинная одержимость медведя (СИ). Страница 8

— Зачем ты меня сюда привел?

Он наконец поднял на меня взгляд. Темно-зеленые, бездонные глаза изучали мое лицо, будто ища трещину в хрупком спокойствии.

— Нам нужно поговорить, Лиза. И все решить. Здесь и сейчас.

— Что решить? — Голос сорвался и я закусила губу почти до крови.

— Скажи мне. Ты хочешь жить с сыном?

Мир вокруг на секунду замер, а потом обрушился. Сердце пропустило удар, заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. В ушах зазвенело.

— Что за глупый вопрос? Это мой ребенок! И я не то что хочу, я буду жить с ним!

Как он смеет? Как он смеет спрашивать такое? Я его мать. Я носила его под сердцем, чувствовала каждое движение, каждую икоту. Я любила его еще до того, как увидела, любила, даже когда думала, что эта любовь меня убьет. Ни дня, ни секунды я не думала о том, чтобы от него избавиться. Никогда. Он был моим светом в кромешной тьме, смыслом дышать дальше. А этот ублюдок сейчас… он ставит под сомнение саму основу моего существования.

— Это не глупый вопрос, Лиза. Вполне естественный, — его голос оставался ледяным. — Видишь ли, по нашим законам, ребенок принадлежит родителю, который имеет с ним один вид. И насколько я чувствую наш сын оборотень. Медведь. Вот и загвоздка. Ты человек. А я оборотень. И его отец. И я в любом случае буду его официальным родителем. Хочешь ты этого или нет. То, что сейчас он носит твою фамилию… это временно. Исправимо.

Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку моего гроба. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— К чему ты клонишь? К чему все эти разговоры?

— Я к тому, что если ты хочешь быть с ребенком, то ты возьмешь мою фамилию. И будешь жить здесь. Со мной.

Озвученное повисло в воздухе тяжелым, ядовитым туманом.

— В качестве кого? Матери твоего ребенка? Зачем тебе это нужно? Чтобы я жила здесь еще и под твоей фамилией? Я могу жить с ним у себя в квартире и не препятствовать тому, чтобы вы виделись, общались…

— Нет, Лиза. Ты не поняла.

Он перебил меня. Не повышая голоса, но его интонация была как удар хлыстом. Он наклонился чуть вперед, и в его позе, до этого расслабленной, появилась стальная напряженность. Одна его рука все так же лежала на спинке дивана, но другая сжалась в кулак на колене. Суставы побелели. Взгляд, мрачный и пронзительный, будто просверливал меня насквозь, добираясь до самых потаенных, дрожащих уголков души.

— У тебя два выхода, — произнес он медленно, вдавливая каждое слово в мое сознание. — Ты либо живешь здесь, с моим сыном, в качестве его матери. И моей женщины.

Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть вглубь, обжечь, отравить.

— Я надеюсь, ты не забыла, что значит быть моей женщиной?

В глазах потемнело. В памяти всплыли отрывочные, обжигающие картинки: боль, беспомощность, его тяжесть на мне, его равнодушие к моим слезам. Тошнота подкатила к горлу.

— Ты ублюдок! — вырвалось само собой, голос сорвался на крик. — Как ты можешь такое говорить после всего, что ты…

— У тебя очень грязный рот, Лиза. Очень, острый язык, — он перебил снова, и в его тихом голосе зазвенела опасная, хищная нотка. — Не бойся. Я найду для твоего рта достойное применение.

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Что он имеет в виду? Угроза висела в воздухе, не озвученная, но от того еще более страшная.

— И второй выход, — продолжил он, не сводя с меня ледяного взгляда. — Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Я даже отвезу тебя до города.

Наступила тишина. Гробовая. Я слышала только бешеный стук собственного сердца и далекий, назойливый гул в ушах.

— Но… — он произнес это слово с ледяной, неумолимой жестокостью, — …без сына.

Мир сузился до точки. До его лица, до этих бездонных глаз, в которых не было ни капли сомнения, ни искры человечности. Только холодная, неопровержимая воля.

Все, что было во мне — надежды, мечты, даже страх в одно мгновение рухнуло и рассыпалось в прах. Осталась только ледяная, всепроникающая пустота. И понимание.

Понимание того, что это не игра. Не угроза для устрашения.

Это приговор.

— Хорошо, — прошептала я, и голос мой был чужим, пустым, как эхо в склепе. — Я останусь.

Он кивнул. Один раз. Коротко. Деловито.

— Умное решение. Завтра начнем оформление документов.

Он выдержал паузу. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по мне. И мне было безумно некомфортно. Захотелось сжаться и спрятаться.

— А теперь, — произнес он тихо, и в его голосе появилась новая, густая нота, от которой по спине побежали ледяные иглы, — подойди ко мне.

Я замерла. Каждая клетка тела закричала: «Нет!» Но ноги, предательские, дрожащие, сами понесли меня вперед, через эту пропасть от столика к дивану. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. Я остановилась в паре шагов от него, не в силах преодолеть последнюю черту.

Его рука метнулась вперед. Железная хватка обожгла мое запястье и рванула на себя. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и рухнула на него. Не рядом, а прямо на него. Очнулась сидя у него на коленях, верхом, прижатая всей своей сутью к его массивному, твердому телу.

— Отпусти! — взвизгнула я, пытаясь оттолкнуться.

Но его другая рука уже вплелась в мои волосы у затылка. Не погладила. Не приласкала. Он намотал пряди на кулак, коротко, больно дернул, заставив запрокинуть голову. Его лицо оказалось так близко, что я увидела мельчайшие детали: темные точки в изумрудной радужке, жесткую щетину на скулах, тонкий шрам над бровью.

— Молчи, — прошипел он, и его губы обрушились на мои.

Это не был поцелуй. Это было поглощение. Жадно, властно, без права на отказ. Его губы были горячими и сухими, язык грубо вторгся в мой рот, вытесняя воздух, вкус, мысль. Я задохнулась. Начала вырываться, бить его кулаками по плечам, по груди. Мои удары были слабыми, беспомощными, словно комариные укусы. Бранд не обращал на них внимания. Только глубже впился в мой рот, держа меня в стальной ловушке из своих рук.

Обжигая мое тело жаром своего. Целовал так жестко и властно, что воздуха в моих легких не осталось и я как рыба выброшенная на берег билась в руках этого чудовища.

Наконец, он оторвался, дав глотнуть воздуха, и в последний раз прикусил мою нижнюю губу. Грубо. До боли. До вкуса крови. Я ахнула неосознанно облизывая каплю крови выступившую из трещинки.

А потом он уткнулся лицом мне в грудь, прямо в ложбинку. В впадинку, где бился пульс. Мори с низким, утробным рычанием вжался туда, как зверь, вдыхая глубоко.

Его горячее дыхание прожигало ткань кофты, достигая кожи. Меня выгнуло от этого внезапного, интимного вторжения, и острая, дергающая боль пронзила низ живота. Там, где был шрам.

И тогда, сквозь весь ужас и боль, я почувствовала и это. Позорное, предательское влечение. Жар. Глухой, смутный жар где-то в глубине, между бедер. От осознания этого мне захотелось завыть. Я возненавидела его. И свое тело, которое отзывалось на его насилие.

— Отпусти меня, — прорычала я прямо ему в ухо, и в голосе моем была уже не мольба, а хриплая, бессильная ярость.

Он медленно поднял голову. Его губы были влажными, взгляд из под прикрытых век затянут мутной поволокой желания. Плотоядный. Жаркий. Мрачный до самого дна. В нем не было страсти в человеческом понимании. Была холодная, хищная уверенность собственника, нашедшего и метящего свою вещь.

Он все еще держал меня за волосы. Его ноздри чуть раздулись. Он снова вдохнул запах, исходящий от меня. Запах страха.

И отпустил.

Просто разжал пальцы. Рука, державшая за волосы, ослабла.

Я не ждала. Не думала. Я спрыгнула на пол, едва не упав на колени, отшатнулась на шаг, потом на другой. Он не двигался. Сидел, откинувшись на диван, и смотрел. Смотрел, как дикое, загнанное животное мечется по клетке. Я знала этот взгляд.

Развернулась и побежала.Пока он не сорвался. По холодному, темному коридору, к далекой двери нашей комнаты. Сердце колотилось о ребра, как птица о прутья. В голове стучала одна-единственная, ясная, ослепляющая мысль, вытесняя весь ужас, весь стыд, всю боль.