Янтарная плоть (СИ). Страница 5
— И так сожрёте, — говорил повар Азамат в ответ на возмущение отбывающих наказание мужчин.
Вован с неизменным отвращением глотал слизкие куски полусырой и горелой яичной смеси, обильно поливая их кетчупом хоть для какого-то вкуса. Горчица бы лучше подошла, но её у зеков отняли, когда случилась массовая драчка и кто-то выдавил тюбик в морду вохровца.
Экскаваторщик по жизни, сотрудник дорожно-строительной фирмы, муж и отец, в лагерь Вован попал за убийство тестя. Сидели на святках, выпивали, тесть всё цеплялся за политику, хотя говорено и ругано ранее было немало, никто ни в чём не убедился. Сперва Вован отмораживался, зная, что закончится ссорой, но потом втянулся и стали сраться, перешли на мат, старый хрыч схватил за горло бутылку и разбил её о стену, а Вован схватил со стола жирный от торта длинный нож и пырнул в живот папашу жёнушки. Попал в аорту. Сам ментов и вызвал, пока жена, тёща и обе дочери голосили, визжали и выли.
Жена, разумеется, сразу с ним развелась. Ни слова ему больше не сказала, не давала говорить с детьми, и на лагерь, в тюремную гостиницу, никто к нему не приезжал, хотя к другим семейным зекам, бывало, являлись жёны с сумками домашней снеди и собственным сладким телом. Иногда лихие любовницы и случайные человеческие самки, охотницы за левым янтарём, приезжали расписаться и узаконить отношения с каким-то счастливчиком, а уж зеки ныкали во рту или в ботинке небольшой негранёный камешек, чтоб порадовать зазнобу. У Вована в миру даже любовницы не было, никто не навещал его через запертую на десяток решёток нулевую точку.
Получил он срок, приехал на лагерь — а в карьере стоит родной брат его Оззика, экскаватор Мицубиси, за рулём которого Вован дороги и ложил, и клал. Он обрадовался Оззику, как родному, и теперь копал, расширяя, карьер. Хоть какая-то иллюзия прежней жизни.
Дорывались обычно до мраморной стены, чистили её от левых пород, откалывали большой кусок и поднимали краном. Взрывчатку не использовали, чтоб не повредить камень. А под ней жильный мрамор шёл вперемешку с глиной и левыми породами, одной из левых пород, а-ха-хах, янтарь и был. Потом глину с мелкими камнями и песком, вывернутую ковшом, зеки увозили на тачках в сторону, там мыли из помпы, янтарь выбирали и сдавали.
— Обед! — крикнул бригадир по внутренней связи, махнул рукой пару раз, чтоб зекам в размывке было видно, и Вован заглушил экскаватор, виртуозно, как только он умел, приподняв ковш.
Он выбрался из кабины, оглянулся на Оззика, попутно расстёгивая каску, и вдруг притормозил, не торопясь к полевой лагерной кухне.
Последним рывком ковш подцепил глыбу камня, да на поверхность и вывернул. Сколотый правый бок в лучах полуденного солнца отблескивал золотом, светился медовой прозрачностью, манил искрами неведомых глубин, и челюсть у Вована отвисла — он в жизни не видал такой янтарной махины. Дрожа и потея, он приблизился и как баран уставился на прозрачные переливы застывшего в смоле огня и солнечного света. За годы отсидки он всякого янтаря повидал, но такого светящегося — нет. И там, внутри, что-то было. Какая-то фигура, замершая в вечном смоляном сне. Огромный древний богомол, вздернув лапки, увяз в смоле, да так и сохранился.
Вован присел на корточки и ладонью огладил глыбу, как любимую бабу, очищая от мусора. Глыба была округлой и уже шлифованной, словно волны катали её много лет, как леденец во рту, пока не погребли в илистом дне давно умершего моря. Гладкая и славная вся, кроме места скола. Открошенный кусок лежал тут же, поблескивая влагой, рука сама по себе потянулась к нему, схватила тонкий мокрый скол поменьше кофейного блюдца и сунула у карман спецовки. От этого простого действия радость и чувство победы переполнили Вована до краёв, и он закричал дурным голосом:
— Мать твою! Твою мать сука за ногу!!! Э-эй, сюда, люди! Эге-гэ-эй! Все сюда-а!!!
Он махал руками, прыгал и смеялся, ликовал, словно глыба достанется именно ему, хотя её полагалось немедленно сдать за жалкие гроши и настоящий барыш возьмёт кум. Но и эти выплаты — гигантская сумма по лагерным меркам, и Вован вовсю приплясывал, предвкушая сладкие лагерные бонусы за такую славную добычу.
Велистав Стефанович, полковник внутренних войск и начальник объекта ИТК-12, попросту говоря — лагеря, внимательно рассматривал добычу, непроизвольно потирая друг о друга потные ладони. Перед ним лежали огромные деньги, просто гигантские — немудрено волноваться да нервничать. Такой кусок янтаря Велислав Стефанович видел впервые, хотя через его кабинет прошло много, очень много каменных слёз давно погибших сосен. Он и работал-то последнее время просто из любви к искусству, да чтобы дома не сидеть, на жену не агриться, потребностей в деньгах не имея. Состояние на нелегальном янтаре он давно сколотил, что-то вложил в акции, что-то пустил в рост — и внукам, и правнукам хватит, осталось женить болвана-сына и дождаться этих самых внуков, но сыну было за тридцать, проживал он в столице, вертелся в богемных кругах и только проматывал деньги, помышляя о семье примерно так же, как о суициде через повешение. И вдруг эта глыба взялась из ниоткуда, словно из преисподней выскочила. Сперва Велислав безусловно радовался, но недолго — пока не начал мозговать.
Покупателя на такой камешек найти не так-то и просто. Продать глыбу за достойную сумму можно только с аукциона, а разве сунешься туда без легального ручейного разрешения на добычу янтаря? Тем временем, лицензии у колонии нет и быть не может, только на мрамор. И, одно дело — сбывать нелегальный янтарь через подставную копальню, попросту плюсовавшую добычу заключённых к немногочисленной собственной, и совсем другое — протолкнуть такую глыбу. По-хорошему, на камень следовало завести пакет документов: название, вес, подробное описание, точное время и координаты добычи. Попроси он главу янтарной компании о подобном подлоге — тот немедленно захочет в долю и стрясёт половину добытого на аукционе. Мелькнула и мыслишка продать глыбу через криминалитет, ведь совсем недавно из лагеря откинулся серьёзный человек, вор в законе, по слухам, вхожий в очень богатые дома, к нему начальник лагеря относился уважительно, никогда не обижал, к работе не принуждал, но где гарантия, что законник не обманет, не приберёт к рукам всю вырученную за ископаемое сумму? Для этой братии кума кинуть — самое благое дело, нет, нельзя к ворам! Просто хоть хватай молоток и бей глыбу вдребезги, а потом сдавай лом по весу и дело с концом.
Велислав Стефанович приблизил настольную лампу к глыбе и посветил в серёдку — во все стороны брызнули золотые и оранжевые солнечные брызги. Ох, непростой это был янтарь! А в прозрачной глубине грозно топорщило лапки большое, всё целое насекомое. Он обеими руками с натугой повернул глыбу — и насекомое повернулось вместе с нею, как живое, словно опасалось нападения с его стороны или само собиралось напасть. На секунду Стефаныч испугался, затем понял — там, в глубине, переливалась жидкость, в ней богомол и плавал.
— Нет на тебя покупателя, — сказал глыбе кум. — Обладать тобою впору лишь королеве…
Стоп. А что, если сдыхаться глыбы, не вынося её в мир? Даже не продать, а выгодно подарить, ведь такой подарок подразумевает нехилый отдарок в виде поста в министерстве, личной нулёвки, или… Мечты о новых возможностях и барышах совсем иного уровня хороводом закружились в мыслях Велислава, осыпали его горячим ворохом майского яблоневого цвета. Снова бросило в жар. Он вытер мокрые ладони о форменные брюки и взял сотовый телефон.
Номер резиденции был забит в контакты, с Этой Сукой Велислав говорил трижды, когда сбегал контингент — просил подкрепления из ручейных спецов и однажды виделся лично, на приёме по случаю юбилея областного ручейника. Даже по коктейлю выпили, непринужденно болтая, а он старался в комплименты. Такая разэтакая, медовая и сладкая, голубушка Сусанна Игоревна, ум, совесть, душа и сердце! На самом деле, красивая и разодетая в бренды, одинокая, снисходительная в своём высокомерии, гулящая, по слухам, баба с собачкой его бесила. Будь на её месте мужик, вроде отставного уже негра с увечной женой, он бы и бровью не повёл, но лебезить и заискивать перед Сукой он ненавидел. Баба годится только детей рожать, постель греть, да задницу в зале качать, чтоб её, тугую и звонкую, было приятно шлёпать ладонью. Но верхушку Ручья издавна составляли семьи, а кроме кобелей в них родились ещё и суки. В результате — имеем, что имеем, а именно — бабу в начальстве. Ладно, женщину. Ладно, Янтарную Леди.