Пузырь. Страница 3

Сердце бешено забилось. «Слышал ли он, как колотится мое сердце? Уйти на Окраину?» Мысли помчались одна за другой: «А если я правда решусь?» – и тут же: «А вдруг он врет?»

«Хочу увидеть его лицо», – внезапно мелькнуло в голове.

Может ли он и вправду отвести меня туда? Он ведь первый, кто увидел во мне не идеального гражданина Центра, а кого‐то испуганного и одинокого.

Если взглянуть на его лицо, я смогу понять. Смогу узнать, говорит ли он искренне. Неоправданная уверенность… Но я была убеждена, что стоит приоткрыть глаза – и я все пойму.

«А вдруг ничего страшного не произойдет?»

Я ведь уже украдкой видела его сквозь безопасный пузырь. И все это время разговор с ним не пугал меня.

Я знала правило: чем ближе люди, тем неизбежнее ссоры. Но может, бывают исключения? Ведь передо мной тот, кто впервые не вызвал во мне ужаса. Мне хотелось сократить дистанцию, хоть чуть-чуть.

«Может, и правда ничего не случится…»

Я с трудом сдерживала дрожь в руках. Меня распирало любопытство: как он выглядит вблизи – человек, нарушивший однообразное течение моей жизни?

Я медленно подняла веки.

И встретилась с ним взглядом.

Глава 2

Я слегка вскрикнула от удивления и прижалась к стене. Он тоже вытаращился и зажал рот ладонью.

– Почему у тебя глаза открыты?

– Это я должен спросить. В Центре ведь запрещено так делать, верно?

Он вскочил. Первое, что привлекало внимание, – мягко ниспадающие волосы и круглые глаза. Если бы он не был так напуган, облик дополнили бы ровные, в нитку, брови. Я так удивилась, что он заговорил со мной на равных, что возражение само сорвалось с губ:

– Я-то знаю правила! Но и у тебя глаза открыты!

– Извини. – Он поднял обе руки.

– И ты меня прости. Закрой глаза, – скомандовала я, сжимая кулаки, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Он замялся и осторожно предложил:

– Может, просто оставить открытыми?

– Разве так можно?

– Наверное, нельзя. Что будем делать?

[Закройте глаза.]

Голос пузыря прозвучал глухо, почти неразличимо. А я была слишком занята: я рассматривала.

Он специально выбрал одежду так, чтобы цвет волос и глаз казался мягче. А еще он смотрел на меня и наверняка что‐то думал о моей одежде. Но я‐то была уверена, что никто меня не увидит, и не стала заморачиваться.

Мне вдруг стало страшно.

– О чем ты подумал? – заикаясь, спросила я.

Он посмотрел непонимающе:

– Подумал?

– Ты смотрел на меня. Что‐то же ты подумал? Я плохо одета? Странно выгляжу?

– Ничего я не думал.

– Это невозможно.

– В Центре всегда сначала нападают? – Он удивленно приподнял брови.

Он был прав. Как только кто‐то открывает глаза, люди начинают опасаться всего, что может в них проявиться. Все, что видно другим, считается слабым местом.

– А на Окраине не так?

– Не так.

– Тогда что вы делаете?

– Здороваемся. Узнаем, как лучше друг друга называть.

Он протянул руку. Было ясно, что он хочет сгладить ситуацию, и неожиданно мне стало легко. Это всего лишь приветствие. Наверное, не стоит бояться.

– Привет. Я сто двадцать шестой, – сказал он.

У меня вырвался дрожащий смешок. Я осторожно вложила свою ладонь в его и слегка сжала. Его пальцы, немного длиннее моих, мягко обхватили руку в ответ.

– Привет. А я ноль седьмая.

Сердце билось сильно и часто. Тыльную сторону ладони согревало прикосновение 126‐го. В детстве я иногда подходила к опекуну, стоявшему на кухне, и обнимала его – вернее, цеплялась за ногу, слишком маленькой я была. Но все равно щекой ощущала тепло. В памяти живо всплыло ощущение влажности рук опекуна, шершавая грубая ткань и спокойствие, которое приходило, когда я прижималась к нему. Сообщество учило избегать прикосновений, но тепло кожи обладало силой куда большей, чем слова.

– Привет. Больше ничего не хочешь сказать или спросить? – улыбнувшись глазами, спросил он.

Я растерялась. Теперь моя очередь говорить? Я училась разговорам для работы оценщиком, но не дружеским беседам. Тогда как он, приехавший с Окраины, явно был привычен к разговору. Я хотела поддержать диалог, чтобы не показаться странной. Правила сообщества, время оценки – все это мгновенно исчезло из мыслей.

– После приветствия… что нужно делать?

– Нужно выбрать, что спросить. Хочешь, я начну?

– Буду благодарна.

Я чуть отступила, а он издал задумчивый звук и вдруг прямо посмотрел на меня.

– Какое у тебя хобби?

– Э… кино смотреть? – Ответ вырвался быстрее, чем я успела прижать ладонь к губам. Просмотр фильмов был запрещен. Большинство даже не могло достать видеозаписи. У меня сохранились старые кассеты опекуна, но официального разрешения смотреть их не было. А 126‐й спокойно продолжил:

– Любишь кино?

Кажется, он не счел мое хобби странным. Может, на Окраине говорить о фильмах – обычное дело, ничего странного? Я набралась смелости и ответила:

– Пожалуй, да.

– Почему?

Почему? Если выйти на улицу с закрытыми глазами, лица людей оказываются пустыми. Все и всегда. Это давило. Но когда я смотрела кино, пустота исчезала, экран был полон ясных, выразительных эмоций. Кино давало четкие ответы – единственная возможность перевести дух.

– Потому что становится легче на душе.

– И у меня так. Когда смотрю фильмы, на душе спокойно. Значит, у нас есть общее.

Неожиданный поворот разговора заставил меня покраснеть, и я упустила момент для ответа. Наступила неловкая пауза, и тогда он заговорил снова:

– Наверное, теперь твоя очередь спросить.

– Моя?

– Несправедливо, если только я задаю вопросы.

Я не знала, с чего начать, и губы никак не размыкались. Какую тему выбрать? Спросить о нем? Или сначала рассказать о себе и потом перейти к вопросам? А если он ответит односложно? Хотя… я же сама только что ответила слишком кратко… Мысли путались, голова кружилась, но тяжести почему‐то не было. Наоборот, с каждой минутой становилось все легче.

– Так вот что такое просто говорить с кем‐то? Пока сложновато. – Я, сама того не замечая, улыбнулась и попросила помощи.

Он тоже широко улыбнулся и ответил:

– Обычно нет. Сейчас получается скорее интервью, чем беседа.

– Прости. Я не умею поддерживать такие разговоры.

– Извиняться не за что. – Все еще улыбаясь, он махнул рукой.

– Тогда давай начнем с интервью. Если повезет, в конце концов интервью превратится в разговор, не так ли?

Губы растянулись в улыбке, несмотря на все напряжение, и, как только я улыбнулась, оно исчезло. Я очень давно не могла так естественно улыбаться.

– Ну, начинай допрос, – сказал он тихо и замер, выжидая.

Я долго думала, какой вопрос задать, и наконец определилась:

– Ты знаешь, что обмен личной информацией в Центре запрещен?

Он на мгновение замер, будто растерявшись, а потом расхохотался, обнажая ровные зубы. Глаза у него округлились, брови приподнялись, сделав улыбку такой, что при виде нее хотелось смеяться. Впервые я так близко разглядывала чужое лицо. И вдруг мне пришло в голову желание коснуться его щеки.

– Знаю. Но все же давай поговорим. Неужели ничего не любопытно?

– Любопытно… – прошептала я. Мне и правда хотелось знать. – Как там, на Окраине?

– Хорошо.

Я вспомнила школу: каждая парта была окружена пузырем. Там я впервые увидела фотографии Окраины: разбитые тротуары, семьи, живущие в тесных комнатах, странные на вид продукты.

В Центре нас учили: все живущие здесь должны помогать Окраине. Даже если там действуют другие правила, даже если город сильно отстал, они такие же люди. Работать достаточно усердно, чтобы помочь Окраине, – моральный долг жителей безопасного города.

– Почему тебе нравится жить на Окраине?

Мне было любопытно узнать причину.

– Э… трудно объяснить. Там спокойнее.

– То есть жить на Окраине спокойно?

Выходило как с кино: я смотрю фильмы, потому что так спокойнее. Вот и он живет на Окраине, потому что там ему спокойно. Но если на Окраине окажусь я, будет ли и со мной так же? Беспокойство из-за того, что я не знаю, все ли правильно делаю, оценивая жителей; раздражение оттого, что не могу выглянуть наружу ночью; горечь от запрета взять за руку соседа за стенкой – всего этого не будет? От одной лишь мысли сердце наполнялось восторгом.