Пузырь. Страница 2

«Если бы только можно было видеть его лицо…»

Веки дрогнули. Мучительно хотелось понять: он действительно злится или просто волнуется? Но глаза, конечно, остались закрытыми. Если это злость, значит ли она, что я ему неприятна? Невероятно хотелось взглянуть, кто сидит напротив. Любопытство и страх переплелись так туго, что перехватило дыхание. Это чувство я носила в себе всегда – моя хроническая тревога.

Я поспешно выставила ему баллы за «независимость» и «тип семьи» – по одному. Хотелось поскорее со всем этим покончить.

– Поддерживаете ли вы связь с семьей, с которой жили до обретения самостоятельности?

– Да.

– Сколько раз в год? Учитывайте и письма, и визиты.

Житель на секунду замялся, протянул «э-э…», а затем ответил:

– Дважды.

Общается с семьей дважды в год… Что ж, ему повезло. Хотя бы одно письмо – и я бы прыгала от счастья. Но я все еще не могла выбросить из головы тот день, когда опекун сказал: «Поздравляю с обретением самостоятельности» – и сразу же развернулся, чтобы уйти. Вот так и оборвалась связь с человеком, который воспитывал меня семнадцать лет. Прощание оказалось до обидного коротким, и у меня ком встал в горле. Я тогда украдкой, щурясь, следила за его удаляющейся спиной и лишь потом решилась сама выйти за дверь в свой собственный, отдельный дом.

Опекун не грустил о моем уходе. По той же причине, по которой, пока мы жили вместе, он никогда не отвечал на мое ежедневное «спокойной ночи». Странная здесь я, а не он. В Центре все должно быть именно так.

Как бы там ни было, четыре контакта в год или меньше дают один балл. Этот житель набрал все пять из пяти возможных – образцовый гражданин Центра, не то что я.

– В какой сектор вы хотите быть распределены?

– Я хотел бы остаться в своем нынешнем пузыре.

Я провела ладонью по столу. В одной точке откликнулась теплая вибрация. Туда я положила обе руки и внесла пожелание жителя: «Проживание в Центре. Оставить свой пузырь». На этом моя работа с ним была окончена.

– Оценка завершена. Пожалуйста, немедленно возвращайтесь к своим обязанностям.

Житель резко поднялся. Слышно было, как он почти бегом двинулся от стола. Я быстро отодвинула стул и коснулась ладонью ближайшей стены.

– Разрешить выход.

Пузырь дрогнул и раскрыл проход ровно настолько, чтобы мужчина, пригибаясь, успел проскользнуть наружу. Я шумно выдохнула и наконец разлепила веки. Тут же раздалось:

[Закройте глаза.]

– Но ведь оценка еще не началась, – пробормотала я сквозь зубы и упрямо раскрыла глаза еще шире. В помещении никого не было, так что же я должна скрывать?

Не сближаешься – не ссоришься.

Такова главная мудрость.

Надо признать, в нашу эпоху не стало войн, да и бытовые ссоры почти исчезли. Работай исправно, и тебе гарантированы достаток и покой.

В школе нас учили, что закрытые глаза – залог мира. Но для меня темнота никогда не означала покой. Только тревогу. Я чувствовала, что не имею права знать даже цвет глаз своего собственного опекуна. Но все остальные так легко следуют правилам! Почему же мне одной так трудно? Может, я сломана? Порой одиночество накатывало с такой силой, что по спине бежал холод, а затылок немел.

Я снова закрыла глаза. В кабинет вошел второй житель.

– Здравствуйте, – вежливо сказал он.

Я не ответила. Не потому, что приветствия запрещены. Просто слова застряли в горле от изумления и неожиданности.

Я узнала этот голос.

«Почему он здесь?»

Он был одним из тех, кто регулярно приходил в Оценочный центр. За все время моей службы ее однообразный распорядок не менялся ни на йоту. Он стал первой трещиной в рутине. И первым человеком, на которого я осмелилась взглянуть.

Это случилось в один из дней, когда я, закончив утренние проверки, откинулась на спинку дивана.

[Желаете ли, чтобы во время отдыха был обеспечен комфорт?] – спросил пузырь.

Резкий взмах руки отключил его голос. Невозможно терпеть это навязчивое бормотание. Я подкралась вплотную к двери оценочной и, постукивая носком по полу, начала отсчет: один, два, три, четыре, пять.

Как и всегда, стоило главному входу разойтись мягкой рябью, в проеме появлялся он – 126‐й. Одетый не в обязательную для всех униформу Центра цвета индиго, всегда во что‐то другое. Убирал с лица вьющиеся волосы, закрывал огромные круглые глаза – спокойно, размеренно. Его шаг был широк, и уже через десять шагов он оказывался у стойки, где неизменно произносил одну и ту же фразу:

– Здравствуйте. Я пришел за записями.

Дежурные кивали, будто заранее зная, кто окажется перед ними, и провожали внутрь, в административные помещения за пределами оценочных комнат. Именно там обрабатывались отчеты, которые я подавала после проверок.

Я отогнала воспоминания и сосредоточилась на том, кто стоял сейчас передо мной.

– Мне садиться сюда? – спросил он.

Голос звучал взрослым, но, если прислушаться, чувствовалась легкая неокрепшая нота. Конечно, это был он. Я слышала от него только одну фразу: «Здравствуйте. Я пришел за записями». Но сомнений быть не могло.

– Да, садитесь.

Послышался легкий шелест ткани о поверхность стула. Другой материал. Такой звук не мог издать стандартный костюм центра.

– Здравствуйте, – снова сказал он.

Я растерялась и замолчала. Со мной так никогда еще не здоровались. В фильмах – запрещенных, подпольных фильмах – люди обменивались приветствиями. Но я не думала, что это когданибудь произойдет в моей жизни.

Я собралась с духом. Пора начинать.

– Назовите ваш специальный номер.

– А можно я расскажу о работе позже? Я хотел бы поговорить.

Я замерла.

– Пер… персональные разговоры между оценщиком и проверяемым запрещены, – заикаясь, напомнила я.

Он ответил спокойно и сдержанно, будто хотел меня защитить:

– Я пришел не для оценки. Я пришел встретиться с вами, оценщик номер ноль семь. Я из Внешнего города.

– Внешнего? – вырвалось у меня.

И все‐таки голос прозвучал удивительно ровно. Странно. Да, я вздрогнула от внезапности его слов, но страха не было. Может, потому, что я уже знала, как он выглядит? Или потому, что сказанное прозвучало с мягкой уверенностью?

– Да, с Окраины, – подтвердил он. – Вы ведь слышали? Огромная территория за стенами центра города. В школе учили: там выживают на подаянии из Центра. Вот оттуда я и пришел.

Я прикусила нижнюю губу. Мне было слишком любопытно. Кровь пульсировала в висках, хотелось открыть глаза. Внешний мир… место, куда свозили излишки из Центра, чтобы там могли выживать. Звучит безобидно, но там нет законов сообщества. Там никто не закрывает глаза.

В школе нас учили, что именно там рождаются «конфликты». Как в древние времена, когда люди воевали только потому, что их лица были непохожи, а страны мечтали сжечь друг друга из-за различий. Такие люди жили во Внешнем секторе.

– У меня для вас предложение, – сказал он.

– Я… что‐то нарушила?

Собственное хладнокровие все еще удивляло меня. Человек с Окраины, пришедший прямо ко мне на работу, едва ли мог означать что‐то хорошее.

– Нет, – по-прежнему мягко ответил он. – Я пришел дать вам выбор.

– Выбор?

– Да. Выбор, – повторил он с доброжелательной настойчивостью.

Я замолчала, ожидая продолжения.

– Разве вы никогда не хотели уйти на Окраину? – спросил он.

Я усмехнулась почти рефлекторно:

– С какой стати?

– Разве здесь, в Центре, вам не бывало одиноко? Не бывало страшно? Разве никогда не хотелось поздороваться с прохожим?

Я не нашлась что ответить. Губы сжались сами собой. А он продолжил все так же тепло:

– Жизнь в Центре не для всех. Если захотите переселиться во Внешний, я смогу вас туда провести. Каждый раз, проходя по этому коридору и слыша ваши шаги за дверью, я думал: «Может быть, она хочет уйти?»