Ведьма Запада мертва (сборник). Страница 6

Бабушка перестала шить, придвинула к себе сигареты и пепельницу, достала из кармана спички, прикурила и, затянувшись, ответила:

— Когда ты так говоришь, звучит как нечто невероятное. Но на самом деле у людей и правда бывают такие силы — у кого-то больше, у кого-то меньше. Точно так же, как одни поют лучше других или быстрее считают в уме. Моя бабушка была именно такой.

— Она хорошо пела?

Бабушка засмеялась.

— Да, пела она тоже прекрасно. Но особенно в ней выделялось другое — дар предчувствия, а может быть, ясновидения.

Я затаила дыхание и стала ждать, что она скажет дальше.

— Ты ведь уже знаешь, что мой дедушка однажды приезжал в Японию. В то время моей бабушке было всего девятнадцать лет и она была с ним помолвлена. Как-то днем, когда она шила полотенца к свадьбе, перед ней вдруг распростерлось ночное море…

— Что-о?!

Увидев мои округлившиеся глаза, бабушка лукаво усмехнулась и жестом велела мне не перебивать.

— …и в этом море она увидела моего дедушку. Он плыл совсем один. И вдруг ей стало ясно, что он плывет не туда. Тогда она невольно крикнула: «Направо!» В тот же миг море исчезло, дедушка тоже, а в руках у нее снова оказалось недошитое полотенце. Тогда она поняла, что это опять был сон наяву. Такое с ней происходило не в первый раз.

— И часто такое случалось?

— С ней — да. В это самое время мой дедушка плыл на корабле из Йокогамы в Кобэ. Ночью ему не спалось, он вышел на палубу подышать морским воздухом и по какой-то нелепой случайности — ну надо же — упал за борт.

Бабушка пожала плечами и почти шепотом добавила:

— Подумать только… это одно из самых страшных событий, какие только можно себе представить. Упасть ночью в море.

— И что потом? Что было дальше?

— К несчастью, никто не заметил, что он упал, и корабль ушел дальше.

— А-а-а! — вскрикнула я, сжав кулаки и поднеся их ко рту. — А дальше? Дальше что?

— Делать было нечего, и он поплыл в ту сторону, куда ушел корабль. Через некоторое время ему стало по-настоящему страшно, одиноко и тоскливо. Захотелось плакать. И он подумал: если он сейчас умрет здесь, его невеста, наверное, так никогда и не узнает, что с ним случилось. Он не выдержал и начал звать мою бабушку по имени. Тут-то это и произошло. Вдруг около него отчетливо прозвучал ее знакомый голос: «Направо».

У меня по спине пробежали мурашки, и я невольно выпрямилась.

— Он ни секунды не сомневался и сразу поплыл вправо. И больше ему не было ни страшно, ни одиноко. Вскоре он добрался до песчаного берега, а утром его нашли: он весь дрожал и прятался в рыбацкой хижине. Потом ему сказали, что, если бы он тогда не изменил направление, его бы засосал большой водоворот.

— Ой, какой ужас…

— Дедушка написал моей бабушке письмо и рассказал об этом странном случае в дороге. В ответ она написала только, как рада, что он спасся, и как переживала за него. Больше — ничего.

— Почему? Надо было написать: «А это я тебя спасла!»

— Такое было время. Слишком долго людей с такими силами, как у моей бабушки, боялись и сторонились. В обществе, где все подчинено определенному порядку, все, что не укладывается в его рамки, рано или поздно начинают отталкивать. В бабушкино время, даже если бы ее и не изгнали, на обычное человеческое счастье ей вряд ли стоило рассчитывать.

— Правда? А сейчас она могла бы стать телезвездой…

Бабушка слабо улыбнулась:

— Считаешь, это счастье? Внимание других людей делает человека счастливым?

Я задумалась. Я полагала, что стать телезвездой значило добиться успеха. А успех — разве это не счастье? Но каждый раз привлекать к себе внимание, создавать суматоху одним своим присутствием… Может, это и правда тяжело.

— Не знаю…

— Видишь ли, для каждого счастье — свое. И тебе, Май, тоже придется искать то, что делает счастливой именно тебя.

Я все еще думала над этим и сказала:

— Но если на человека все обращают внимание, значит, его уважают, да? Тогда ведь с ним не будут обращаться грубо, не будут над ним издеваться… не будут делать вид, будто его нет?

— Издевательство и игнорирование — это тоже один из видов внимания, — мягко сказала бабушка и погладила меня по щеке.

— А! — вдруг вскрикнула я каким-то нелепым голосом. — Так, может, мы… ну… из такой семьи?

— Совершенно верно, — лукаво улыбнулась бабушка. — Но на сегодня хватит. Уже совсем поздно.

В ту ночь, лежа в постели, я стала вспоминать, случалось ли когда-нибудь что-то подобное со мной. Перебрала в памяти все, что только могла, и в конце концов решила, что никаких таких способностей у меня, похоже, нет. С этой мыслью — наполовину успокоенная, наполовину разочарованная — я уснула.

Мне приснился сон.

Черное море без края, а над ним — такое же черное небо, без единой звезды. Морская вода липла к телу, как бархат из сплошной тьмы. Вокруг раздавался только плеск волн, которые поднимала я сама.

Было ли мне одиноко? Не знаю. Я даже не успевала об этом подумать. Просто плыла. Все время плыла. Совсем одна.

И вдруг прозвучал голос — сразу и внутри меня, и снаружи:

— На запад.

На следующее утро, когда я проснулась, бабушка уже была в саду и поливала растения. День снова выдался ясный, без единого облачка, как и вчера. Я вышла к ней прямо в пижаме.

— Доброе утро, бабушка.

— Доброе утро, Май.

Бабушка перекрыла воду, вытерла руки о фартук и, лукаво улыбнувшись, спросила:

— Интересно, много ли названий растений ты знаешь?

Я приложила руку к губам и задумалась.

— Ты ведь уже показывала мне кое-что раньше. Вот это османтус, это розы, а большое дерево посередине — дуб, да? Осенью с него еще куча желудей падает…

— Верно. Молодец, хорошо запомнила. А вот это, как ты думаешь, что такое?

С этими словами бабушка указала на пучок длинных, похожих на нарциссы листьев, буйно росших между розовыми кустами.

— Нарциссы? Нет?

Бабушка, все так же лукаво улыбаясь, молча покачала головой.

— Не знаю… Что это, бабушка?

— Ты очень хорошо знакома с этим растением. Чеснок.

— Что? Тот самый вонючий чеснок? А где он тут растет?

— Хе-хе. Клубни чеснока собирают из земли, как луковицы. Если посадить его вот так, между розами, на розах будет меньше вредителей, да и пахнуть они будут лучше. Ну а теперь иди переоденься, будем завтракать. Сегодня у нас рис и мисо-суп.

— Хорошо!

Мне нравилось, когда бабушка рассказывала такие вещи. Казалось, в этом тоже есть что-то от тех необычных историй, которые я услышала от нее накануне вечером.

После завтрака мы открыли дверь курятника и выпустили кур. Точнее, одного петуха и трех куриц. Петух, с важным видом задрав голову и грозно озираясь, вышел первым, а за ним следовали курицы. Именно их яйца мы каждое утро ели на завтрак. В этот день стояла хорошая погода, так что петух, явно довольный, грелся на солнце, хлопал крыльями и время от времени кукарекал. Потом, разгребая лапами землю и беспрестанно кивая, он принялся искать червей и жуков. Курицы тоже, глядя на него, начинали копошиться каждая в своей стороне. Но стоило одной из них найти червяка или какого-нибудь жука, как петух тут же подскакивал и отбирал добычу. Петух казался мне смешным, но в такие моменты я всякий раз ужасно злилась и готова была отомстить за куриц. Правда, однажды я ткнула его палкой от метлы, и взбешенный петух бросился на меня, так что с тех пор я старалась держаться от него подальше.

С того случая между мной и петухом установились какие-то неловкие отношения. Мы оба как будто все время друг за другом следили. Во всяком случае, что там думал петух, никто, конечно, знать не мог, но то, что он то и дело косился в мою сторону, было чистой правдой… Я, чувствуя на себе взгляд петуха, прошла мимо кур, миновала лесок, где росла земляника, и поднялась на холм. Оказавшись наверху, я глубоко-глубоко вдохнула. Грудь до краев наполнил запах молодой майской листвы. От холма вниз по склону наискосок тянулась узкая тропинка. Она была наполовину скрыта под зарослями горца, щавеля и полыни, но я помнила, что когда-то давно бабушка водила меня по ней, поэтому не задумываясь направилась вниз. Куда мы тогда ходили? Я уже толком не помнила. Но осталось чувство, будто там было что-то странное. Пройдя метров пять, я вышла к залитому солнцем пятачку, со всех сторон окруженному деревьями. Слева от него начиналась бамбуковая роща, справа — кедровая, а тропинка уходила дальше, вглубь кедровой чащи.