Вкус счастья в итальянской деревушке. Страница 19

Оронцо явно одобряет это:

— Мама делает маленькие фрикадельки и кладет их прямо в запеченную пасту. В candele spezzate [22] .

— Конечно, как и положено по традиции. Но что поделать, я немного хиппи. Как родители Селены, — улыбается Флора. Она ставит еду на стол и усаживается рядом со мной. — Я уже давно не готовила candele spezzate.

Флора клюет понемногу из маленькой тарелочки, пока мы увлеченно поглощаем свои порции. Покончив с равиоли, я отправляю в рот одну фрикадельку за другой. Закрываю глаза и пытаюсь угадать ингредиенты, но не узнаю половины. Оронцо, похоже, тоже поглощен процессом.

— Вкуснее, чем у мамы, — говорит он, опустошив тарелку. — Но я ей об этом не скажу. Не волнуйся.

Мы неспешно продолжаем беседу, наслаждаясь общением. Оронцо рассказывает про Америку: когда возникла возможность уехать, его мать уже болела, ларек пришлось продать, и он не смог ее оставить. Мы с Флорой соглашаемся: это был благородный поступок.

— В Америку еще успеешь, — добавляет няня с улыбкой.

— По-моему, ты все сделал правильно, — говорю я. — Это лучшее место на земле.

— А еще здесь есть буррата, отличное оливковое масло, помидоры Сан-Марцано, — добавляет Флора. — А в Америке что, кроме гамбургеров и авокадо?

Оронцо заметно расслаблен, но, взглянув на часы, вскакивает: ему пора.

Я провожаю его до двери.

— Лотерейного билета мало, — говорю я. — Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— Это я тебя благодарю, — отвечает он, поправляя рубашку. — Никаких проблем.

Я смотрю, как Оронцо легко бежит вниз по переулку. Он исчезает за углом, а я все продолжаю улыбаться.

— Вот, моя Селена, — говорит Флора.

Дождавшись ухода гостя, она ставит на стол большую синюю коробку и поднимает крышку:

— Здесь — вся моя жизнь.

Коробка заполнена пожелтевшими конвертами, подписанными неровным детским почерком и оклеенными сердечками. Там же — фотографии семей, в которых когда-то работала моя няня, открытки и подарки, которые уже выросшие дети присылали ей год за годом.

— Значит, не я одна так сильно тебя люблю. Я и не сомневалась, — произношу я, осторожно принимая из рук Флоры рисунки и фотографии.

— И все же есть один мальчик, которому любви не хватило, — мрачнеет Флора. — Я бы очень хотела хоть что-то для него сделать. Нельзя так просто взять и уйти.

— Уйти? Куда это?

Флора обхватывает руками свои мягкие покатые плечи.

— Знаешь ли, мы не вечны. В моем возрасте начинаешь задумываться об этом. Нужно ценить каждое мгновение и не ждать подходящего момента — его все равно не будет.

Она внимательно на меня смотрит.

— Сегодня ночью мне в голову пришла идея сделать подарок моему Марко. Хочу собрать его любимые рецепты и воспоминания в книгу. Хочу объяснить, как сильно его люблю и как много он всегда для меня значил, показать ему мою правду.

— Если хочешь, чтоб я ее отвезла, я хоть сейчас.

— Сперва ее нужно создать, — качает головой Флора. — Я-то пишу не особенно хорошо, руки дрожат, да и зрение уже не то. Но я кое-что придумала. Поможешь мне? Вот послушай: я буду готовить и рассказывать, что стоит за каждым рецептом. А ты будешь все записывать своим красивым почерком. И так каждый день, пока книга для моего Марко не будет готова.

Флора. И как ей сказать, что я уже купила билеты на завтрашний вечерний поезд? Мне так жаль! Это прекрасная идея. Я уверена, что такой подарок от матери, которая, как считает Марко, никогда по-настоящему его не любила, способен разбить лед между ними. Надеюсь, Флора найдет кого-то, кто ей поможет. Я бы сама хотела, но мне необходимо заниматься рестораном. Мне нужно в Милан, налаживать свою жизнь.

— Понимаешь, Флора, рано или поздно мне придется вернуться к работе…

— Ну, может, это и тебе пригодится. Мы же не будем готовить сотню блюд, где же взять столько времени? Я бы выбрала с десяток, ну, может, двадцать. Можно готовить по нескольку в день. Не могла бы ты задержаться… ну, скажем, хотя бы на недельку?

— Давай сделаем так, — говорю я. И вдруг понимаю: это верное решение. Единственно возможное. — Я вернусь к тебе через два месяца, в середине августа. К тому времени ресторан уже точно закроется — на каникулы, а может, и насовсем. И тогда мы сразу возьмемся за работу.

— Ох, моя Селена, время — это ведь не цифры в календаре. Если плод созрел, его нельзя оставлять на ветке еще два месяца. Его нужно сорвать и съесть — если ты понимаешь, о чем я.

Мысль мне понятна. Но планирование не моя сильная сторона.

— Просто не хочется в итоге оказаться под мостом.

— «Под мостом»? Этот дом тебя всегда примет. — Флора поглаживает коробку и аккуратно закрывает крышку. — Ладно, может, моему Марко это и не нужно. Может, это все ерунда.

— Ну что ты, Флора! Вовсе не ерунда, — протестую я.

Слова иссякли, и мы сидим молча, каждая — со своим грузом вины.

16

— Какая мы с тобой чудесная пара, — говорю я Аманде, включая вторую передачу.

Машина тащится так медленно, что хочется ее подтолкнуть. Но я и не тороплюсь. Ползу себе в паутине дорожек в окрестностях ашрама и мечтаю стать бабочкой, чтобы перелетать от трулло к трулло и заглядывать в окна. Кто там теперь живет? Какими стали эти люди? Есть ли у них дети, которые носятся повсюду босиком, копают червей в саду, обливаются водой и выдумывают цирковые номера, пока взрослые курят и неторопливо беседуют на верандах?

Я от всей души надеюсь, что, говоря «мы», Паоло имел в виду наших друзей и что на ужин придут Майя и Саверио. Чем больше я об этом думаю, тем вероятнее это кажется. Он ведь не уточнил, кого имел в виду. Сказал «Мы ждем тебя!» как нечто само собой разумеющееся. Я снова их всех увижу, как мечтала!..

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида: глаза усталые, но сияют огоньком предвкушения и надежды.

Включаю третью передачу, Аманда вздрагивает и стонет. Новый поворот еще глубже погружает меня в мир детства.

Вдоль подъездной дорожки в ряд выстроились зажженные факелы с цитронеллой, хотя еще довольно светло. Я паркуюсь рядом с единственной машиной — баклажанового цвета Fiorino [23] . Паоло не сказал, во сколько приезжать, и я решила, что буду около семи, но пару раз ошиблась поворотом, а потом еще постояла немного у ограды бывшего ашрама, так что уже почти восемь.

Подходя к трулло, я слышу крики, смех и громкий собачий лай. На дорожке оказывается голый бутуз в индейском головном уборе и бежит ко мне. За ним появляются две рыжие девочки: одна — с косичками и в голубой балетной пачке, другая — стриженая и в розовой. Все трое молча окружают меня. Я неловко улыбаюсь и останавливаюсь, потому что дети не дают мне прохода.

— Ты и есть Селена? — спрашивает девочка с косичками.

— Ну да.

— А я-то думала, ты красивая, как богиня.

Близняшки необыкновенно похожи на Паоло. Те же круглые глаза, большие, безмятежные, доверчивые. У Паоло есть дети. Его образ в моей голове разбивается вдребезги.

— Кто это? — интересуется вторая девочка, указывая на мою футболку.

— Мадонна.

— Мама Младенца Иисуса? — удивленно переспрашивает она.

— Нет, нет. Певица. А вы обе очень красивые!

Надеюсь, теперь мне дадут пройти. Но дети не уходят и продолжают меня рассматривать.

— Ты папина подруга, — говорит девочка с косичками. — Мы давно тебя ждем. Вы играли вместе, когда были как мы.

— Точно… и очень весело проводили время.

— А во что вы играли?

— Даже не знаю… ну, я рисовала. Мы разыгрывали спектакли. На море фантазировали, что готовим еду из водорослей.

— Мы тоже так делаем. — Дети явно разочарованы.

— Никакая ты не богиня, — выносит свой вердикт малыш.