Там, где встречаются приливы и гром (ЛП). Страница 7

Гром рокочет, будто сталкиваются ледяные горы.

О, приливы…

Я не могу упасть в обморок посреди зала.

— Все в порядке, отец, — заверяю я. Голос звучит твердо, хотя внутри все переворачивается. — Я готова начать новую жизнь.

Прежде чем отец или Дак успевают возразить, Зевейр направляется к выходу. Солдаты тут же выстраиваются по бокам, смыкая строй. За спиной слышится голос Дака: он приказывает гвардейцам следовать за нами к моим покоям.

Зевейр останавливается так резко, что я едва не теряю равновесие.

— В этом нет нужды, — бросает он, не оборачиваясь. — Теперь она принцесса Арбинжа. Она под моей защитой.

По венам разливается холодная ярость. Этот невыносимый мужчина видит во мне лишь вещь — товар, который нужно доставить. Пусть на моем пальце кольцо его брата, это не значит, что я принадлежу ему.

— Она также все еще принцесса Тундрейна! — выпаливаю я, гневно глядя на него снизу вверх.

И наталкиваюсь на насмешливый взгляд серых глаз. Мне хочется выцарапать их ногтями.

— Твои люди могут сопровождать меня, но гвардия отца пойдет тоже.

Зевейр, прищурившись, изучает меня, но я не отвожу взгляда. Жду, что сейчас снова раздастся звук грома, заставляя подчиниться, но, к моему удивлению, этого не происходит.

Наконец он кивает, и мы выходим из зала. Зевейр и Дак идут по бокам от меня, а следом тянется хвост из тундрейнских и арбинжских стражников. У дверей моих покоев Зевейр настаивает на их личном осмотре. Дак, не желая уступать, проверяет ее следом за ним.

Оба мужчины остаются ждать в коридоре, пока я переодеваюсь в теплые облегающие штаны и плотную тунику для путешествий. Служанки собирают несколько сумок в дорогу, и это только одежда. В теплом климате Арбинжа мои меха и шерстяные вещи не понадобятся.

Есть лишь одна вещь, которую я не оставлю. Я беру с туалетного столика серебряную цепочку с нежной мерцающей каплевидной подвеской — единственное, что осталось у меня от матери. После смерти отец сжег все ее вещи, не в силах выносить их вида из-за горя. Ожерелье уцелело лишь потому, что лежало в моем кармане. Даже сейчас он не может смотреть на него, поэтому я никогда его не надеваю.

Дрожащими пальцами я застегиваю цепочку на шее.

Я одета и готова, но все еще не открываю двери. Не сейчас. Ноги словно примерзли к полу. Я в последний раз обвожу взглядом свои покои. Не знаю, когда я вернусь сюда.

И вернусь ли вообще.

Медленными, нетвердыми шагами я возвращаюсь к столику. Машинально выдвигаю верхний ящик и достаю маленькую деревянную шкатулку. Почти благоговейно открываю крышку, под которой лежит стопка писем в помятых, истертых конвертах. На каждом из них размашистым, знакомым до боли почерком выведено: «Майе-медвежонку». Я осторожно провожу пальцем по выцветшим буквам.

С комом в горле я убираю шкатулку обратно. Сердце мучительно сжимается при мысли о судьбе, которая ждет меня в Арбинже.

В новых покоях. В чужой постели.

Но я знала, что этот день настанет. Ждала его.

Поэтому я заставляю себя идти.

Шаг.

Другой.

Смирение.

Когда я открываю двери, Зевейр и Дак сверлят друг друга взглядами, кажется, готовые в любой миг выхватить оружие. Я игнорирую Темного Командора и, коротко кивнув только Даку, направляюсь по коридору. Мужчины следуют за мной.

Сердце бьется где-то в горле, когда я пересекаю порог огромных дворцовых дверей. На заснеженном дворе ровными рядами выстроились дворяне и советники. Каждый балкон заполнен: слуги, гвардейцы, воины, знать. Все пришли проводить свою принцессу.

Возможно, навсегда.

Я киваю каждому, но стараюсь не задерживать взгляд на лицах слишком долго. Боюсь увидеть в них правду.

Презрение? Жалость? Одобрение?

Отец ждет в конце шеренги. За его спиной стоят четыре арбинжских экипажа. Три из них большие и величественные, из полированного до блеска дерева. Последняя карета в процессии поменьше, потемневшая и потрепанная временем. По меньшей мере четыре десятка всадников окружают экипажи — солдаты в темной коже и доспехах выглядят словно сажа на безупречном белом снегу.

Отец снова заключает меня в вынужденные объятья, пока слуги загружают сумки в самую большую карету. Я стою, скованная его руками, и приказываю себе расслабиться. Но ничего не выходит.

— Не разочаруй меня, — шепчет он мне на ухо. Резкие слова, сказанные так тихо. — Увидимся на фестивале Равноденствия. Да защитят тебя Приливы.

Я сдержанно киваю, уткнувшись в его плечо. Когда отец отстраняется, его взгляд цепляется за мамино ожерелье. Губы сжимаются в тонкую линию, но он не произносит ни слова.

— Отец, — шепчу я. — Праздничный пир сегодня… раздели еду между людьми. Между всеми людьми. Пожалуйста.

Его взгляд становится острым, как лезвие, пронзая меня насквозь.

Он не удостаивает меня ответом.

Рядом стоит Дак, его полные печали голубые глаза прикованы ко мне. Как бы я хотела попрощаться с ним по-человечески. Он склоняет голову, но его яростный взгляд говорит больше любых слов.

Я всегда буду любить тебя. Я найду тебя. Да защитят тебя Приливы.

После последнего кивка отцу Зевейр помогает мне подняться в карету.

Я покидаю дом.

Глава 5

Карета резко останавливается.

Мы в пути всего полчаса. В абсолютной тишине. Я бросаю на Зевейра вопросительный взгляд, который он игнорирует. Вместо этого он соскакивает на землю и оборачивается, протягивая руку.

Что происходит?

Я продолжаю сидеть, вопросительно глядя на него.

— Почему мы остановились?

— Меры предосторожности, — его глубокий голос рокочет над ухом, он умудряется превращать даже пару слов в приказ.

Я не двигаюсь.

Секунда тишины. Очередная дуэль взглядов.

Он вздыхает и сжимает переносицу. Этот жест выводит меня из себя, с какой стати он раздражается? Я ведь ничего не сделала.

— Если на нас нападут, — начинает он медленно, будто я не способна мыслить здраво, — то будут ожидать, что мы едем в одной из королевских карет. Поэтому мы пересядем в ту, что поменьше.

— Кто нападет?

Темный Командор не отвечает. Лишь продолжает сверлить меня тяжелым серым взглядом.

— Почему нельзя было сразу сесть в маленькую?

Зевейр стискивает зубы.

— Не хотелось объяснять Тормику, почему я везу его дочь в… той карете, — он резко дергает рукой, и в этом движении сквозит нетерпение. — Выходи. Пожалуйста. — Последнее слово он выдавливает с таким трудом, будто оно причиняет ему физическую боль.

Я скрещиваю руки на груди.

— Перестань говорить, что ты меня «доставляешь». Я не товар, который ты выторговал.

Хотя именно им я и являюсь.

В его глазах на мгновение вспыхивает и тут же гаснет искра веселья. Раз уж он ничего не добавляет, я спрыгиваю вниз, проигнорировав протянутую ладонь, и бреду по щиколотку в снегу к небольшой карете в хвосте процессии.

Он тянется через мое плечо — проклятие, слишком близко — и распахивает дверцу. Кожу на затылке покалывает от его близости, я чувствую исходящий от него жар. Чтобы поскорее отстраниться, я взлетаю по шаткой подножке.

И замираю на верхней ступеньке: его присутствие давит на спину тяжким грузом.

Назвать это «другой каретой» было явным преуменьшением. Сердце начинает биться чаще, злобно колотясь о ребра. Внутри тесного салона к одной из стенок привинчены тяжелые железные кандалы. Места почти не остается, здесь едва хватит пространства для одного человека обычной комплекции, не говоря уже о нас с этим массивным магом шторма, к которому я окажусь прижата.

Я резко разворачиваюсь, хватаясь за стенки, чтобы не потерять равновесие. Дыхание перехватывает — он стоит ближе, чем я думала. На две ступеньки ниже, но все равно возвышается надо мной. Чтобы встретиться с ним взглядом, мне приходится задрать голову.