Хрупкое счастье понедельника. Страница 2

– Разумеется, мы за ним присмотрим. Но такие вещи часто чудесным образом проходят, стоит детям оказаться в окружении друзей.

Алекс бросил взгляд на Коннора, сидевшего в одиночестве за низеньким столом и тянувшегося за переполненной миской с мелками и листом бумаги. Одни дети носились по классу, словно крошечные пациенты, сбежавшие из психиатрической лечебницы, другие рылись в коробках с конструкторами, книгами и нарядами. Сидел на месте только его сын.

– Он хороший малыш, – тепло сказала миссис Андерсон, прервавшись на секунду, чтобы разнять парочку малолетних бандитов. – Честно говоря, я бы не отказалась еще от нескольких детей вроде Коннора в классе, мистер Стивенс, – со смехом призналась она.

Алекс, как обычно, ощутил себя Гулливером в стране лилипутов, пробираясь среди стульев высотой с подставку для ног и столов, едва доходивших до его колена, чтобы попрощаться с сыном. Коннор низко склонил патлатую голову над рисунком. Алекс не забыл расчесать сыну волосы, прежде чем выехать из дома? Судя по всему, мог и забыть.

К счастью, Алекс помнил, что целоваться на прощание допустимо только в уединении машины, поэтому ограничился лишь тем, что быстро потрепал и без того лохматые волосы Коннора.

– Ну, я поехал, великан.

Коннор оторвался от бумажного листа, который он разрисовывал жирными восковыми мелками. Алекс уже видел этот рисунок бесчисленное множество раз. Одни его варианты покрывали стены спальни сына, другие были прикреплены магнитами к дверце холодильника рядом со списком покупок, написанным рукой Лизы. Коннор снова запечатлел луну в чернильно-черном небе, но не так, как ее обычно изображают дети его возраста. Это не был сияющий полумесяц с прыгающей через него коровой или похожий на головку сыра улыбающийся шар. Это была настоящая луна – с тенями, вулканами и кратерами, похожими на настоящие.

Кроме пухлых губ и невероятно длинных ресниц Коннор унаследовал от матери любовь к астрономии. Вдруг таинственное ощущение в животе обрело смысл. Коннор просто расстроился, что ему не разрешили поехать на Астрономическую выставку вместе с Лизой.

Машина Алекса оставалась на стоянке начальной школы Медоуз последней. Он легкой трусцой побежал по щебенке, еле избежав первых крупных капель дождя, которым разразилось грозное оловянное небо. Он провел за разговором с учительницей Коннора больше времени, чем рассчитывал, – девятичасовой выпуск новостей уже закончился к тому моменту, как заработало радио. Алекс включил дворники в тот самый момент, когда диктор сообщил, что по прогнозу в первой половине дня ожидаются ливни.

– Да ладно… – поморщился он, ведя машину через лужи, глубины которых хватило бы, чтобы окатить с ног до головы какого-нибудь несчастного пешехода.

Он подумал, что Лиза хотя бы не попадет под самый сильный ливень. Сейчас она должна была ехать в теплом и сухом поезде. «Наверное, в сотый раз репетирует свою речь», – подумал он с улыбкой.

Все те недели, пока планировалась выставка, Алекс опасался, что после этого жене будет трудно вернуться к детской книге по астрономии, над которой она работала последние восемь месяцев. Он снова улыбнулся, потому что знал, что Лиза относилась к этому проекту с такой же страстью, как и ко всему, за что бралась.

Хотя до конца книги еще оставалось несколько глав, на днях он пытался что-то найти на столе жены и случайно увидел страницу с посвящением. На секунду он был настолько смущен, что на глаза навернулись слезы. Он прочитал: «Алексу и Коннору, которых я люблю до самого неба». Но то был прежний он, крепкий парень, силящийся быть настоящим мачо, которого Лиза раскусила в момент. Она каким-то образом разглядела под его суровой маской мужчину, в которого могла влюбиться. И слава богу, что это произошло, потому что до нее его существование напоминало старую черно-белую фотографию, несравнимую с яркой и многоцветной жизнью, которую он вел теперь.

«А ведь вечером нам есть что отпраздновать!» – вдруг понял Алекс, злясь на себя, что не подумал об этом раньше. Если бы они сегодня поменялись ролями, Лиза, вне всяких сомнений, устроила бы ему неожиданную вечеринку и пригласила бы всех друзей. Было уже слишком поздно для подобных затей, но они могли хотя бы сходить куда-нибудь втроем поужинать. Например, в тот итальянский ресторан, который ей так нравился.

Ему нужно было только узнать, когда она вернется, но как он ни силился вспомнить недавние разговоры, не мог этого вспомнить. Не проблема – он позвонит ей под каким-нибудь предлогом и как бы невзначай вставит в разговор свой вопрос. Он уже качал головой, нажимая на руле кнопку, чтобы включить голосовой набор номера. Лиза сразу же раскусит любое его вранье, как это всегда и получалось, но притворится, что ничего не поняла, и позволит ему считать, что ему удалось ее удивить. Они так хорошо знали друг друга, словно в какой-то момент за последние девять лет они перестали быть двумя отдельными личностями и каким-то образом стали единым целым.

– Позвонить Лизе, – скомандовал он телефону и посмотрел на часы.

Она еще должна быть в поезде, поэтому сможет поговорить. Или уже доехала?

– Алло, – машина наполнилась ее голосом, звучавшим из каждого динамика.

– Привет, малыш, это я. Я хотел узнать…

– Прости, как ты, наверное, и сам догадался, я сейчас не могу с тобой разговаривать. Ты знаешь, что делать. Я скоро перезвоню.

Алекс ощутил странную подавленность из-за того, что не смог поговорить с ней, что казалось безумием, потому что они виделись всего каких-то полтора часа назад. Он посмотрел на платиновое обручальное кольцо на пальце и печально улыбнулся. «Подловила», – признался он себе и снова покачал головой.

– Просто хотел еще раз пожелать тебе удачи, милая. Надеюсь, сегодня все пройдет хорошо. Позвони, когда будет свободная минутка, – он уже собирался нажать кнопку, чтобы прекратить звонок, когда вдоль позвоночника вдруг пробежал неожиданный холодок. – Я люблю тебя, – поспешил добавить он.

2

Молли

– Когда-то давным-давно…

Я сделала паузу, хотя и не ради драматического эффекта, который, как я знала по собственному опыту, был совершенно излишним, когда твоя аудитория – полная комната шестилеток. Я сделала паузу по той же причине, по которой мне приходилось останавливаться в середине каждого пролета, поднимаясь по лестнице, по которой попытки догнать уходящий автобус остались в воспоминаниях и по которой шкафчик в моей ванной вместо туалетных принадлежностей был забит лекарствами. Если и требовалось подтверждение правильности решения, то было вполне довольно и того, что я не могла закончить даже простое и короткое предложение, не остановившись, чтобы перевести дух.

Двадцать четыре пары глаз внимательно уставились на меня. Вдруг они перестали ерзать, толкаться с соседями и даже разговаривать, несмотря на запрет. Они сидели на ковре, скрестив ноги, и ждали, когда я начну рассказ. Это было мое последнее задание в их классе, и они все осознавали важность дня. Они были малы, слишком малы, чтобы произнести слово «кардиомиопатия», не говоря уже о том, чтобы понять его значение, и все же переносили мой уход куда лучше большинства коллег.

– Вы умрете, мисс?

Дети не боялись задавать этот вопрос, в отличие от моих коллег по начальной школе Грин-Хиллз, которые были слишком напуганы, чтобы решиться на это. Но я видела, с какой тревогой коллеги наблюдали, как мое некогда розовое лицо приобрело цвет пергамента, а синюшный оттенок губ не мог скрыть даже толстый слой розовой помады.

Как и большинство людей чуть за тридцать, я никогда особо не задумывалась о собственной смертности, пока полтора года назад мое будущее не изменил вирус. Вирус… Это казалось так обыденно. Люди постоянно их подхватывали, потом выздоравливали и благополучно забывали. Но у этого были свои планы, и теперь мое собственное тело переписывало тщательно проработанный план на следующие пять лет моей жизни.