Покинутая гостиница. Страница 3

– Она весела и здорова, – сказала Гетти. – Мне сдается, – что она вовсе не так несчастна, как нам вчера показалось, иначе она не подарила бы мне этого червонца.

В ее руке блестела новенькая крона.

– Она сама мне ее подарила и еще, смеясь, добавила, что дает это за вкусный завтрак! – продолжала Гетти.

Я была слишком занята, чтобы думать над ее рассказом. Когда я освободилась, я пошла к ним. Мне хотелось посмотреть, какой вид у госпожи Уркварт, когда она смеется. Я пришла слишком поздно. Она была уже в шляпке и вуали, и лица ее нельзя было разглядеть. Его же лицо поразило меня своим веселым выражением. Это был опять тот же благовоспитанный господин, и, наверное, он наговорил бы мне кучу любезностей, если бы не был так озабочен своим сундуком, который в это время укладывали на телегу. Не хотел ли он помешать мне остаться с его женой? Он пожелал ее раньше проводить в экипаж, а затем уже присмотреть за отправкой вещей. Она послушно, без всякого сопротивления пошла за ним. Я наблюдала за ней, думая, что она играет какую-то роль, по его приказанию, но в ее оживлении чувствовалась лишь радость, что она покидает комнату, которая на нее произвела такое тягостное впечатление.

Когда я увидела, как она легкими шагами спешила к выходу, я обозвала себя дурой за свои неосновательные страхи. Она до последней минуты была мила со мной, тепло пожала мне руки, выглянула из экипажа и кивнула мне, когда он уже отъехал от дома. Но я утратила к ней всякий интерес. Я причислила ее к обыкновенным поверхностным натурам, по которым все впечатления скользят, не оставляя следа, иначе как могла она забыть ужас этой ночи?

Но странно, когда их экипаж и телега с вещами уже давно исчезли из виду и я о них и думать перестала, мною вдруг овладела тревога. Что меня мучило, что заставляло все возвращаться мыслью к этим людям? Куда я ни ходила, чем ни занималась – они стояли перед моими глазами. Это меня и удивляло, и сердило. Если бы не Буррит, я бы, вероятно, постаралась избавиться от этих мыслей, занявшись своими делами, которых у меня было немало. Но он пошел за мною в покинутую Урквартами комнату, запер за собою дверь и стал передо мной с таким лицом, что я сразу поняла, о ком он хочет говорить.

Я как раз зашла в эту комнату, чтобы поразмыслить, нельзя ли ей придать более живой вид, и сообразить, что будет стоить обновить ее обстановку.

– Ну, что случилось? – спросила я Буррита, глядя на него испытующе.

– Я не знаю, – смущенно ответил он, почесывая за ухом, – но я не могу не думать об этих людях. Уверены ли вы, что они ничего тут не оставили?

Его тон показался мне странным.

– Что же, ты думаешь, они могли оставить? – И я невольно стала осматривать комнату, ожидая в одном из углов увидеть какие-нибудь забытые ими пожитки. Буррит взглядом следил за моими глазами.

– Здесь ничего нет, – сказала я.

– Так где же это тогда?

Я рассердилась.

– Что это? Я не понимаю твоих глупых речей, говори яснее.

Он подошел вплотную ко мне и заговорил шепотом:

– Вы видели, что я нес большой сундук?

– Да.

– Когда его вносили, я первый тащил его и я же за него первый взялся, когда его выносили. Я вас уверяю, хозяйка, что он сделался гораздо легче. Я все думаю, что он из него вынул и куда он это девал?

Он заговорил тихо и таким могильным голосом, что я даже нагнулась к нему, чтобы понять его. Я вся похолодела, взглянувши на него.

– Ты меня пугаешь, Буррит. Ну, разве мыслимо, чтобы ящик, вчера тяжелый, сегодня сделался легче? Ты просто взволнован вчерашними страхами.

– Но от бессонной ночи люди не делаются сильней! Вчера мне было труднее нести сундук. Уверяю вас, сундук был легче и не так наполнен, как вчера.

Я напрасно боролась с чувством страха, которое навевали на меня речи Буррита.

– Из комнаты сундука не выносили, я это знаю; но, когда я слушал ночью, через замочную скважину, я слышал, как тихо отворяли окно, а оно всего на высоте трех футов от земли. Не посмотреть ли?

Но я сама, вместо ответа, подошла к окну и отворила его. Прежде всего взгляд мой упал на тропинку в саду, которая вела к реке, а затем уже я осмотрела землю под окном. На свежей земле мы ясно заметили оттиск сапога и большой камень, которого вчера здесь не было.

– Он вчера лазил в сад и принес этот камень, – сказал Буррит. Зачем ему это было нужно?

Ужас охватил меня. Но я вспомнила, что я еще недавно видела молодую женщину здоровой и веселой, и я совершенно не знала, что мне думать.

– Посмотрите-ка и на камень, – проговорил Буррит и, не ожидая моего разрешения, вылез через окно в сад, взял камень и стал вертеть в руках.

– Он с берега, это ясно. Очевидно, по дорожке пробежали к реке и принесли его оттуда.

Затем он пошел к реке и вернулся оттуда еще более озабоченным.

– Там много еще взято камней и песку, – сказал он. – Поищем следы на ковре.

Действительно, на ковре, где стоял сундук, было несколько песчинок.

– Что это все значит? – вырвалось у меня.

Он молчал и соображал. Наконец сдавленным голосом он сказал:

– Он наполнил сундук песком и камнями. Но что в нем было, когда его привезли сюда?

Ответа мы не нашли.

Буррит был уверен, что тут совершено преступление. Целый день он бродил у реки, но ничего не нашел. Он сам не знает, что думать и чего искать, и я это прекрасно понимаю; мои мысли также спутаны. Мы живем в такое смутное время, всюду проникает дух революции. Мне иногда кажется, что молодой человек зарыл где-нибудь свое золото и ценные вещи на случай войны. В таком случае были понятны беспокойство и страх его жены и их волнение из-за благополучного исполнения плана. Но едва я себя так успокою, я вдруг вспоминаю этот ужасный крик среди ночи.

«Так крикнуть, – говорю я себе, – мог только тот, кто был в смертельном ужасе. Если это не молодая женщина, то, может быть…»

III. Ужасная находка

3 апреля 1791 г.

С тех пор как я это написала, прошло шестнадцать лет. Почему я тогда прервала свой рассказ, что меня отвлекло? Услышала ли я какой-нибудь шум? Когда я вспоминаю обо всем этом, я вся дрожу. Я не подозревала тогда, что когда-нибудь прибавлю хоть одну строчку к моему повествованию. Я скоро забыла о побуждениях, заставивших меня тогда взяться за перо; об Урквартах ничего больше я не слыхала, и все это скоро заглохло в моей душе. Только когда мне приходилось входить в комнату с деревянными стенами, меня охватывало тяжелое чувство, и я вспоминала крик, наполнивший мне тогда сердце ужасом. Сегодня я знаю, кто кричал, и берусь опять за перо, чтобы это рассказать.

Следы этих шестнадцати лет заметны и на мне, и на моем старом доме. Дубовая комната, которую я никогда не реставрировала, стала еще неприветливее и неуютнее, чем тогда. Правый боже! Когда я подумаю о том, что мне здесь открыли всего лишь неделю назад, то мне мерещатся на стенах плесень и гниль и кажется, что всякого смельчака, переступающего этот порог, должен потрясти ужасом вид этой страшной комнаты. Я уничтожу ее, разрушу, даже если бы весь дом мой рухнул. Ни я, ни кто другой не войдут в нее больше.

Сегодня неделя, как перед моей гостиницей остановилась почтовая карета из Нью-Йорка, и из нее вышел очень симпатичный на вид господин. Он был совершенно седой, но его подвижность, веселость и юношеское оживление заставляли забывать о его возрасте и должны были привлекать к нему все сердца. Я видела из окна, как он вышел из кареты, и меня удивило внимание, с которым он оглядывал весь дом, сверху донизу. Он не мог бы с большим интересом оглядывать жилище своих предков, которое он увидел бы после долгого отсутствия.

После первых приветствий он опять стал вглядываться в дом, посмотрел на улицу.

– Вы, видимо, бывали уже здесь? – спросила я.

Он улыбнулся.

– А вы давно живете в этом доме? – спросил он. – Дом много старше вас и должен был иметь других владельцев. Вы не знаете их имен?