Покинутая гостиница. Страница 2

– Как вы смеете меня об этом спрашивать? Вам до этого никакого нет дела!

Но, прежде чем я что-либо успела сказать, он овладел собой и мягко, и вежливо стал извиняться:

– Простите меня, я за последнее время так измучился: вот уже несколько месяцев, как страдает моя жена. Заботы и уход за ней истерзали меня. Мы едем на юг, и я надеюсь, она там поправится.

Он улыбнулся как-то странно, но улыбка исчезла с его лица, когда она открыла глаза и с испытующим любопытством стала оглядывать комнату.

Он подошел ко мне и, видимо, желая от меня избавиться, сказал:

– Вы видите, моей жене легче, она сейчас совсем оправится!

Как мне ни тяжело было оставлять ее, я должна была это сделать. Она действительно совершенно пришла в себя. Я взялась уже за ручку двери, когда она протянула руки ко мне и закричала:

– Не оставляйте меня одну в этой ужасной комнате! Мне так страшно здесь! Неужели ты не нашел менее мрачной комнаты во всем доме, Эдвин?

– Комнаты есть… – начала я.

Но он перебил меня:

– Гонора, я выбрал эту комнату из-за ее удобного положения. Ничего тут страшного нет, и, когда зажгут лампы, ты увидишь, как будет уютно. Будь благоразумна, мы переночуем здесь, потому что я не желаю ходить по лестницам!

Она молчала, но глаза ее блуждали по стенам, а он украдкой следил за ее взглядом.

Тогда и я сама стала разглядывать эту комнату, чтобы понять, какое впечатление она могла произвести на постороннего. Никогда еще она не казалась мне такой мрачной. Помимо чего-то неуютного, что всегда бывает в долго необитаемых комнатах, эта подавляла еще чем-то неопределенным, чего я не могла, да и сейчас не могу объяснить.

Стены были облицованы дубом в рост человека, вся верхняя часть их была закопчена и покрыта пылью. Во всей комнате не было ничего цветного. Громадная кровать с балдахином мрачно и грозно загромоздила угол; все, что когда-то блестело и было ярко, покрылось от времени серым налетом; пол был черен, камин пуст, на стенах ни одной картины. Но на душу действовали удручающе вовсе не отсутствие красоты в убранстве, не ветхость мебели и полинявшие краски. Казалось, стены выделяют ядовитые испарения, всюду чувствовалось точно дыхание призраков, все пронизывало холодом до мозга костей и сдавливало сердце унынием и ужасом.

Единственное окно комнаты обращено было на запад, но даже луч света не решался проникнуть сюда через тяжелые занавески и робко играл на карнизе.

В первый раз пришло мне в голову, что в этой комнате неблагополучно, что здесь обитают духи; я стала бояться чего-то в своем собственном доме, и холодный пот выступил у меня на лбу. Однако я тотчас же опомнилась. В этой комнате ничего не произошло, только, вследствие ее отдаленности, никто ее не брал: никому не приходило в голову выбрать ее ради ее особенного удобства, как это сделал господин Уркварт.

Я попыталась успокоить бедную женщину.

– Не бойтесь, тени все исчезнут, когда я зажгу лампу.

Я хотела раздвинуть занавеси, чтобы впустить немного света, но они были так тяжелы, что сейчас же опустились, точно духи тьмы, свившие здесь гнездо, хотели спрятаться от солнца. Я рассердилась на свою слабость, и, сорвавши занавеси совсем, швырнула их в угол. Последние лучи заходящего солнца проникли в окошко и, точно заблудившиеся, играли на темном полу. Молодая женщина страшно обрадовалась, встала и пошла им навстречу. Она точно рвалась к теплу и свету.

– А теперь мы разведем славный огонь, – сказала я, взглянув на камин. – Сюда влезет большая вязанка дров!

Мне казалось, что он хотел воспрепятствовать этому, но одумался и только беспокойно следил глазами за всеми моими приготовлениями перед камином. Я чувствовала, что присутствие мое тяготит его, но умышленно медлила. Мне так тяжело было оставлять ее наедине с этим мрачным человеком.

Наконец, не находя больше никакого предлога оставаться в комнате, я должна была удалиться.

– Если вам, несмотря на огонь, будет здесь не по себе, приходите ко мне в мои уютные комнаты, – сказала я ей, но знала, что он ее не выпустит из-под своего надзора. Уныние, мрак и одиночество были ее уделом!

Мои предположения оказались верными. Супруги Уркварт пришли к ужину, но очень скоро удалились. Когда еще все другие гости ели жаркое, они окончили есть, встали и вышли. Хотя он во время ужина разговаривал и смеялся, показывая свои белые зубы, но впечатление, которое оставила эта пара, было удручающее. Даже Гетти, такая невпечатлительная, поддалась общему настроению. В продолжение вечера я еще раз зашла к ним.

Они сидели далеко друг от друга: он около своего сундука, она в кресле, которое я для нее принесла. Его лица я не видела, ее же лицо поразило меня своим достоинством и привлекательностью. На нем отражалось столько духовной красоты, столько благородства. По всему было видно, что она рождением, воспитанием и положением в свете выше своего мужа. Но в то время как я вошла, лицо ее выражало такую душевную тоску, что мне хотелось, забывши о том, что я хозяйка гостиницы, броситься к ней, взять ее на руки и прижать к груди ее истомленную горем головку. Порыв мой был подавлен ледяным видом ее мужа, который стоял и смотрел на меня с застывшей улыбкой. Я спросила, не нужно ли им чего-нибудь. Она покачала головой, и слеза скатилась по ее щеке. А он проговорил мне вслед, когда я уже была на пороге:

– Моей жене надо будет поесть на ночь, будьте добры приготовить что-нибудь!

Она изумилась и воскликнула:

– Но, Эдвин, я ведь не привыкла…

Он взглядом заставил ее замолчать.

– Я знаю, что для тебя нужно. Пожалуйста, госпожа Труакс, принесите что-нибудь легкое, вкусно приготовленное!

Я взглянула на нее еще раз. Выражение изумления застыло у нее на лице. Какие были у него намерения по отношению к ней?

Я приготовила блюдо, которое им отнесли в комнату. Затем все в доме затихло и заснуло. Недалеко было до полуночи, всюду были потушены огни; я убедилась в этом собственными глазами, сделав сама последний обход по всем залам и коридорам. Обыкновенно я это поручаю своему старому слуге Бурриту. Тишина и темнота подействовали на меня благотворно после предыдущих волнений, и я уже собиралась заснуть, когда снизу послышался пронзительный крик. Такой крик могли исторгнуть из человеческой груди только смертельный ужас и безумное отчаяние. Затем все смолкло.

«Это госпожа Уркварт», – подумала я и, накинувши платье, и бросилась вниз.

II. Буррит

В передней все было тихо. Когда я приблизилась к их комнате, то у дверей увидела чью-то фигуру. Это был Буррит, который нагнулся и, дрожа всем телом, прислушивался.

– Тише, – прошептал он. – Все прошло, они разговаривают, и он ее зовет «своей милой».

Буррит уступил мне свое место. Они действительно разговаривали; он просил ее успокоиться, она отвечала что-то из чего я поняла, что ее испугал кошмар. Но я люблю все знать основательно и поэтому смело постучала в дверь. Он, вероятно, стоял у самой двери, потому что немедленно ответил:

– Что нужно? Кто там?

– Я слышала крик и боюсь, что госпожа Уркварт опять плохо себя чувствует, – сказала я.

– Нет, ее просто испугал кошмар. Не правда ли? – обратился он, очевидно, к ней.

Я услышала шепот, а затем ее голос:

– Это был кошмар, милая госпожа Труакс.

Я должна была этим удовлетвориться и повернулась, чтобы идти к себе, но натолкнулась на Буррита, который стоял неподвижно и, видимо, не собирался уходить. Я его позвала, сказав, что нам тут нечего больше делать.

– Оставьте меня, – ответил он, – у меня прошел сон; я не могу видеть овечку в когтях у волка, я должен знать, что в этой комнате происходит.

Я знала Буррита и потому не пробовала его уговаривать, а ушла к себе, раздумывая о случившемся. Мне было легче от сознания, что он там остался, хотя его присутствие и не могло принести существенной пользы.

Спокойствие больше не нарушалось всю ночь, и когда я на рассвете вышла, Буррит уже был занят своим делом. Завтрак Уркварт потребовал принести в комнату; мне не удалось освободиться от своих обязанностей, и я поручила это Гетти. Когда она вернулась, я спросила ее о здоровье госпожи Уркварт.