Дипломатическая академия (СИ). Страница 74

Не готов оказался Уваров к таким впечатлениям; даже не попрощался со мной, а тупо сел на полу рядом с седлом и стал перебирать кожаные ремешки и любоваться заклёпками. Все знают, что Фёдор Семёнович — эстетический наркоман, ему такое поведение прощается.

Москва.

Подходя к автомобилю, Гедеон Янович махнул рукой и сыновья, правильно истолковав его жест, дружно запрыгнули на заднее сиденье автомобиля. Едва машина тронулась, князь повернулся к сыновьям: — Кто в нашей семье больше всех рассказывал о чести и призывал её блюсти?

Десятилетний Сигизмунд уверенно ответил: — Дед Тадеуш.

— А теперь взвесьте его поступки, — князь Радзивилл сложил ладони «чашечками» и покачал их вверх-вниз. — В прошлый раз мы примирились с Первозвановым, передав ему собственность и принеся извинения. После этого благородные люди забывают или делают вид о том, что забывают конфликт, и даже на светских раутах ведут себя с бывшими врагами приветливо. Намёк на былые разногласия считается оскорбительным. Установлено незыблемое правило — тот, кто вспоминает про старый конфликт — умаляет свою честь. Я, как глава рода, после прошлого примирения запретил всем членам рода оказывать какое-либо противодействие Первозванову или провоцировать его на враждебные действия в отношении нашей семьи. Вместо этого, дед Тадеуш готовит поджог конюшни, присылает туда, засветив, двух своих людей и машину, а на следующий день, на совете рода, пытается меня раскачать на противоборство с Первозвановым. Зачем он всё делал?

Младший сын просто вопросительно посмотрел на отца, а старший пожал плечами.

— Это была провокация, — пояснил он сыновьям. — Хорошо просчитанная, хоть и не слишком тонкая провокация. Захоти он просто отомстить Первозванову, он мог нанять бандитов и наш бы род там не засветился. Даже если бы при поджоге кого-то взяли, чтобы они предъявили — мешок с деньгами, который им якобы от Радзивиллов дали? А что бы сказал «посредник», который к тому времени был бы мёртв? Ничего бы он не сказал. Даже слухов бы в свете не возникло — мы же любой шёпот на эту тему можем принять за оскорбление.

— Думайте. Учитесь анализировать, — князь поднял указательный палец. — Дед Тадеуш действовал не против Первозванова, он хотел провести переворот в нашем роду и взять власть. Поэтому он провоцировал меня на последнем совете рода, и если бы я повёлся, то Первозванов бы меня пристрелил. Сигизмунд, сейчас ты мой наследник, но тебе всего десять лет и если меня не станет, управлять будет опекун от твоего имени. И фактическим главой рода стал бы дед Тадеуш; он, пользуясь поддержкой своей ветви рода, пошёл бы на примирение. А вас бы постепенно, но навсегда отодвинул от власти в роду и принятия решений.

Увидев удивлённые лица сыновей, Гедеон Янович продолжил: — Я деда Тадеуша из рода исключил. Он стал главой самостоятельного княжеского рода, ну, нужно только документы подать. Всё, он теперь имеет право идти и вызвать Первозванова. И что он делает? Бежит в Польшу? А как же честь, о которой так любил разговаривать дед Тадеуш?

Оба сына, как два цыплёнка, сидели, раскрыв рты, на заднем сиденье.

— Запомните, — князь вновь потряс указательным пальцем, подчёркивая важность своих слов, — громче всех кричит о чести обычно тот, у кого этой чести нет и в помине. К героизму призывают трусы, к самопожертвованию — себялюбцы, а кружку по кругу с просьбой делиться с ближними — пускают прожжённые скупердяи или мошенники. Те, кто реально герои и готовы пожертвовать своей жизнью, идут за ленточку. А если у человека нет даже копейки, чтобы поделиться с нуждающимися, он не других призывает отдать деньгами, а сам становится волонтёром. Там люди дарят другим людям очень важный ресурс — своё время. И таким людям, своим трудом доказавшим, что они реально за дело переживают, потом и деньги охотно дают.

— Вам на вашем жизненном пути будет попадаться много разных людей. Не примите болтливого шута или актёра за героя, готового пожертвовать своей жизнью. Настоящие герои обычно немногословны и скромны. Если вы научитесь находить их в толпе, сразу берите под опеку, а не действуйте, как курица нашедшая жемчужное зерно и не сумевшая понять своими куриными мозгами его ценность.

Закрытая зона за Уралом. Исправительно-трудовая колония при Академии-2 (Орёл-42а).

Вернувшись в камеру с работ «в поле», бывший майор полиции Вадим Борисов, а ныне заключённый специальной тюрьмы, смог расслабиться и облегчённо вздохнуть: результат выхода более чем положительный. Как и во всякой воинской части, порядок на территории и вокруг поддерживался неукоснительно и по весне заключённые каждый день наводили марафет за территорией тюрьмы и вдоль дорог. Вот и сегодня Борисова направили на работы, и он решил разыграть давно уже задуманную сцену: выводные были «молодыми» и с ними провернуть всё было проще. Орудуя граблями, он двигался по обочине, сгребая прошлогодние траву и листья, но как вкопанный остановился перед километровым столбиком, заботливо покрашенным серебрянкой и обложенный камнями. Подошедший к нему один из охранников постарался строгим голосом спросить: — Что встал? Продолжаем работу!

— Далеко ушли. Контрольное расстояние. Она горячая. Взорвётся сейчас, — с ужасом в голосе прохрипел Борисов, показывая на тонкий ошейник из матового металла на своей шее.

— Ну-ка, — заинтересовался выводной, протягивая руку к шее Вадима. Потрогав пальцами обруч, он снисходительно улыбнулся: — Да не ссы ты, нормальная у неё температура. У них вообще нет такой функции, как взрываться. Работай давай, не отлынивай!

Вадим подхватил грабли и уверенно шагнул за километровый столбик, разгребая обочину с удвоенной силой. Вернувшись с работ, уже в койке он порадовался тому, что получил такую ценную информацию. И еще тому, что на этой уборке смог найти и незаметно спрятать в метле длинный ржавый гвоздь. И перепрятать его себе в карман, когда сдавали инвентарь. За ужином он оставил за щеками мякиш от хлеба; а позднее, улегшись спать и делая вид, что спит, аккуратно обмазать гвоздь мякишем и приклеить его снизу на раму кровати.

— Хороший гвоздь: мощное оружие в руках спецназовца, — подумал он, засыпая. И тут же с грустью поправился: — Бывшего спецназовца.

Московская область. Дом престарелых.

У безнадёги есть запах, есть цвет и ещё много мелких, едва заметных, но неизбежных признаков. Я иду в сопровождении медсестры по дому престарелых и вдыхаю этот особый запах: запах отсутствия надежды, старости и близкой смерти; он угнетает как живущих здесь, так и посетителей, но этот запах выветрить невозможно. Этот аромат преследует меня даже не от входа, я его почувствовал ещё на ступеньках. Не хотел бы я закончить свою жизнь в таком заведении. И никому не пожелаю.

А ещё цвет стен: грязно-белый, точнее даже, бывший белый, превратившийся в желтоватый; он в разводах разных оттенков и мелкой паутине трещин. И кажется, что где-то там, под самой крышей, в центре переплетения этой паутины, сидит громадный паук, раскинувший тонкие, но прочные нити безнадёжности на всё здание. И цвет полов соответствует настроению — когда-то коричневые, а теперь в пятнах предыдущих слоёв краски.

И ещё есть один не ощущаемый органами чувств, но гарантированный признак смерти — он в потухших глазах жильцов. Люди часто умирают не от старости и не от болезней. Они умирают после того, как начинают считать себя ненужными в этом мире и теряют надежду эту «нужность» обрести. Они сами или их организм просто перестают бороться за жизнь, за здоровье. И тогда старость и болезни торжествуют, собирая жатву.

— Нам сюда, — кивает медсестра на дверь. Она стучится и услышав «да», открывает…

Старушка, к которой я пришёл, сидит в кресле у стола. Медсестра ей улыбается: — Любовь Степановна разрешите представить Вам нашего благотворителя Андрея Андреевича Первозванова.

— Присаживайтесь, Андрюша, — Любовь Карпинская кивает на стул напротив. — Чем обязана?