Московское небо (СИ). Страница 35

От штабной по дорожке шёл Кожуховский. Шинель на нём была застёгнута только на верхние крючки, фуражку он держал в руке, под мышкой — папка. Очки он сегодня тоже держал в руке.

— Соколов.

— Товарищ майор.

— Подойди.

Мы отошли ближе к капониру, в полузатишье, где ветер не находил угол.

— Приказ. — Кожуховский поднял папку до пояса, придержал. — Перебазирование. На Калининский. Аэродром — Старица. Срок — до двенадцатого. По погоде.

— Понял.

— Наземный эшелон уходит сегодня к вечеру. Лётный — по готовности.

— Старший лётного — кто?

— Командир полка распорядится. По обычаю — комэски ведут свои. Группой.

Он надел очки, заглянул в папку, снял очки, снова взял в руку.

— Распоряжение — на стоянках до полудня. Подпись возьмёшь к двум часам.

— Есть.

Кожуховский качнул головой себе самому и пошёл дальше — к третьей эскадрилье. Папка осталась под мышкой. Очки — в руке.

Я вернулся к Прокопенко. Узел стяжки уже стоял ровно. Я остановился рядом.

— Идём. Перебазирование. Старица.

Прокопенко тряпку с руки не снял.

— Когда?

— Наземные — сегодня к вечеру. Лётные — по погоде.

Он поднял ладонь и провёл по инею на лонжероне сверху вниз один раз. Не для дела, а как ставят отметку.

— Запомнит. — Он не оглянулся.

К полудню к стоянкам подошли полуторки. Три или четыре, по очереди, с разными бортами и разными надписями мелом по бортам. Я смотрел, как Хрущ с двумя солдатами грузит железные ящики с ЗИПом: ящики были тяжёлые, угловатые, ставили их на доски, потом задвигали. Каждый ящик помечен мелом по торцу — номер машины, потом инициалы технаря. У соседнего капонира бочка с маслом упала боком и пошла катиться к снежному отвалу — поймали в три руки, поставили на торец. Кто-то рассмеялся коротко, по-рабочему, без слов.

Чехлы укладывали последними — каждый в свой ящик, по машинам, с пометкой мелом. Прокопенко вёл это сам, никому не отдавал. Свёрнутый чехол был ему чуть выше пояса, нести его одному было можно, но тяжело; он не делил.

— Поедешь с обозом?

— С обозом. Я раньше уйду. Семёрку оставлю Хрущу до перелёта.

Хрущ был младший, спокойный, всё знал; за два-три дня без хозяина машина не должна была остыть.

Лётная погода ещё не была решена. Сводки на завтра шли тяжёлые, в обходе. Но обоз ушёл вечером того же дня — всё равно по дорогам идти двое-трое суток, ждать у склада дольше, чем у мотора. Прокопенко уезжал вторым грузовиком.

Я подошёл к кузову, когда он уже закрепил последний угол брезента. Тряпка с правой руки была наконец снята, лежала свёрнутая на ящике рядом.

— Семёрку береги.

Он не ответил. Это была лишняя фраза, и мы оба её услышали. Я её больше не повторил.

Шофёр у кабины ждал, держа дверцу. Воротниковая шинель у шофёра была не его, по фигуре свободна; видимо, перехватил у кого-то на дорогу. Прокопенко обошёл грузовик кругом, проверил задний борт, тронул правое заднее колесо ладонью — так же, как трогал нижний щиток семёрки после возврата. Под колесом было подсунутое полено — на случай, если придётся подавать назад на пригорке. Прокопенко полено вынул, бросил в кузов. Сел в кабину. Дверца хлопнула один раз.

Колонна тронулась после темноты. Снег под колёсами хрустнул через мороз ровно. Я постоял у штабной, пока задние огни последнего грузовика не ушли в овраг за дорогой, и пошёл в землянку.

Девятого, в пятницу, аэродром был наполовину пуст. Наземные ушли с обозом, и большие капониры теперь стояли с одной семёркой посередине, без обвеса людьми. Хрущ сидел на ящике у крыла, читал газету трёхдневной давности. На третьей эскадрилье то же самое. Лётный состав по эскадрильям заходил на стоянки один за другим, прогревали моторы по разу, потом расходились по землянкам. Делать на стоянке было нечего.

Вечером в землянке первой эскадрильи было плотно. Печка работала на полную, керосинка коптила. Захаров и Морозов снова сидели над часами — Морозов с тонкой щепкой вместо отвёртки, Захаров просто смотрел. Шестаков чинил ремень шлемофона иглой через ремень. Дроздов разбирал затвор от ШКАСа по своему. Ковальчук-второй у керосинки считал в столбик. Гладков сидел у стола, гармонь по правую руку, в чехле, ремни заправлены под клапан.

— Старица, — сказал Жорка. — Весёлое название.

Никто не ответил.

Дроздов щёлкнул собранным затвором, гладко. Шестаков, не поворачивая головы:

— Хорошо.

Дверь хлопнула, вошёл Бурцев. С тетрадью, без карандаша. Сел у печки.

— Михаил Дмитриевич возвращается. — Бурцев положил тетрадь на колено. — Дня через два-три. Прямо в Старицу будет.

Гладков, не оборачиваясь:

— Дождались.

Бурцев провёл большим пальцем по корешку тетради, не открывая её. Посидел минут десять. Встал, кивнул мне и Гладкову отдельно, вышел.

После него Морозов щёлкнул крышкой часов на пробу — раскрыл, проверил ход, снова раскрыл. Шестаков иглой сквозь ремень — тихий скрип.

Я достал из нагрудного тетрадку Резникова, подержал в руке, не открыл. Убрал обратно. Гладков видел. Не сказал ничего. Положил руку на чехол гармони, подержал, не открыл.

Десятого утром были последние сборы лётного состава — личные вещи в вещмешки, шинели проверены, шлемофоны на проверку. К полудню сборы кончились. Я обошёл землянку, заглянул под нары — пусто. Захаров со своим вещмешком уже был у штабной, проверял списки. Гармонь Гладкова из чехла за все эти дни так и не вышла; чехол Жорка увязал отдельно, в два ремня, чтобы при перелёте не съехала.

Одиннадцатого утром облачность над западом стояла низко, разведка погоды дала отказ, и полк остался на месте. Прокопенко с обозом уже шёл по дороге; у нас на стоянках Хрущ прогнал мотор семёрки на холостых один раз, не больше двух минут, чтобы масло в картере не застыло до утра. Я постоял у капонира, проверил чехол на узлах, и ушёл.

В землянке к вечеру одиннадцатого собирались по одному. Захаров проверил содержимое планшета, разложил карты — две сложенные, одна разворачивающаяся; убрал обратно. Морозов чинил ремешок шлемофона — оторвалась пуговица крепления, пришивал новую толстой иглой, через два слоя. Гладков подержал в руках чехол гармони, не открыл.

Двенадцатого, в понедельник, дали лёт. С утра небо стало серое ровное, без облачных кучек, без ветра у земли. Разведка погоды дала зелёный для маршрута, и в восемь утра по эскадрильям пошла команда: на стоянки.

Прогрев — паяльная лампа, синий конус, запах керосина; три минуты на мотор. Я застёгивался в кабине и слышал, как у соседних капониров запускают по очереди. Винт чихнул, схватил, пошёл ровно. Я подёргал секторы, проверил температуру, поднял руку Хрущу через стекло. Колодки убрали.

Полк строился тремя эскадрильями. Я шёл за командиром третьей, в составе своих. Захаров — двадцать второй, на месте; Морозов — третий, на месте; Гладков с парой — следом. Курс был дан заранее, на карте Кошкина в штабной — линия с пометкой «двести восемьдесят пять, поправка на север».

Снег под лыжами шёл туго. Разбег получился длиннее обычного, машина оторвалась тяжело, я подобрал газ и пошёл с набором. Высота — шестьсот, потом восемьсот. Лес внизу прошёл серой полосой, потом разорвался — пошли поля, белые, в синих тенях оврагов.

Я держал курс по компасу, проверяя себя через каждые две-три минуты по местности — реки и просёлки шли почти на запад, без сильных отклонений. Стекло над приборной доской чуть запотело снизу, я дышал в воротник, чтобы не подкидывать в кабину тёплого. Перчатка правой руки лежала на штурвале ровно. Перчатка левой — на секторе газа. Температура масла шла нормальная.

Шоссе пошло слева — узкая чёрная нитка с короткими точками идущих по нему машин. Дорога на запад.

Эфир щёлкнул.

— Первый, курс.

— Первый на курсе.

— Третий, дистанцию держать.

— Держу.

Я опустил взгляд. На дороге, в углу обзора, шли точки. Я подержал глаз на них дольше нужного: колонна, полуторки, сани, обоз. Наш. Он вышел три дня назад и шёл по своему графику; теперь мы перегоняли его сверху. Где-то в этой колонне ехал Прокопенко с ящиками и чехлами в кузове.