Зыбкая почва. Страница 4

– Мне ужасно жаль. Как это произошло?

– Упала, ударилась головой. Рано утром. Мне нужно вызвать врача.

– Разумеется, разумеется. – Роусон возился со смартфоном, поясняя: – Моя жена всегда использует Алексу [5] , когда ей нужен какой-нибудь номер, но мне пока не удается ее освоить.

Джулиус подумал: может, у этого человека старческое слабоумие? Сам он понятия не имел, кто такая Алекса. Наконец, глядя в телефон, Роусон продиктовал номер и, пока Джулиус ждал ответа, вернулся в гостиную. Но Джулиус чувствовал его присутствие по ту сторону двери и решил, что он, скорее всего, подслушивает. Сотрудница регистратуры – какая-то другая, не Бриджет – дежурно посочувствовала и уточнила детали. Пока она искала Дот в их базе, Джулиус подумал, что мать, возможно, у них не зарегистрирована, но женщина все-таки нашла ее данные и сказала, что доктор Холлоуэй заедет к ним сегодня, как только сможет. Когда разговор закончился, Роусон вернулся в холл. Его глаза блестели.

– Ничего, если я еще кое-куда позвоню? – спросил Джулиус.

– Конечно, звони. Может быть, принести чашку…

– Нет, – перебил Джулиус.

– Разумеется. Не сомневаюсь, что тебе нужно много всего уладить.

– Спасибо, – сказал Джулиус, хотя никакой благодарности не испытывал. Этот человек задолжал моей матери, подумал он. А значит, теперь Роусон в долгу перед ним и Джини. – Мне бы еще один номер. Нашего сантехника. Я обещал с ним сегодня поработать.

Джулиус запомнил номер и позвонил Крейгу, а Роусон слегка передвинул вазу с цветами, делая вид, что не вслушивается в разговор.

У самой двери, когда Джулиус собрался уходить, Роусон сказал:

– Постой. У меня для вас почта.

Почтальон перестал приезжать к ним после того, как однажды его фургон забуксовал и его пришлось вытаскивать трактором. Джулиус не знал, как и когда мать забирала письма. Не взглянув на протянутые конверты, он сложил их пополам и сунул в карман куртки.

– Вы не думали насчет… – начал Роусон, осекся, но потом продолжил: – Вы устроите для Дот… что-нибудь? Поминки? Я бы хотел отдать ей дань уважения.

– Нет, – ответил Джулиус. – Мы ни о чем таком не думали.

Выйдя на дорогу, он обернулся. Спенсер Роусон стоял на снегу босиком и смотрел ему вслед.

4

Через два часа, еще до возвращения Джулиуса, в коттедж приехал врач. Его живот, широкие плечи и бычья голова заполнили кухню, заслонили свет. Представившись доктором Холлоуэем, он первым делом сообщил Джини, что времени у него мало. Спросил, как нашли Дот, почему нет электричества и где она теперь.

– Полагаю, вам не следовало ее переносить, – сказал он, пока Джини вела его в гостиную, к накрытому простыней телу.

Джини вышла, чтобы не видеть, как он осматривает труп. Когда доктор вернулся на кухню, она предложила ему чаю, но он, к ее облегчению, отказался.

Доктор потер руки, чтобы согреть их, и встал спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени. Джини с трудом различала движения губ, когда он объяснял, что Дот умерла от инсульта; что существует обязательная процедура и ему сначала придется позвонить коронеру, и лишь потом он сможет выдать Джини особое свидетельство, которое понадобится для того, чтобы получить зеленую справку [6] .

Джини понятия не имела, о чем он говорит, но при слове «справка» неосознанно прижала руку к сердцу и больше не могла сосредоточиться на объяснениях доктора Холлоуэя: о болезни Дот, о тревожных симптомах и лекарствах. Уже в дверях он сказал:

– Приходите в амбулаторию для получения медицинского свидетельства.

Он положил мясистую руку ей на плечо и добавил, что Дот была хорошей женщиной и он сожалеет о ее уходе. Потом он и сам ушел, умчался на своем джипе, а Джини осталась недоумевать, откуда он мог знать, какой была ее мать, и почему он не мог выдать свидетельство о смерти сразу, прямо здесь.

Джини около часа бесцельно блуждала по дому, а Джулиус все не возвращался, и она решила, что он, наверное, все-таки смог добраться туда, где должен был работать с Крейгом. Она включила приемник и пару минут слушала рассказ какой-то женщины о том, как та прошла Аппалачскую тропу [7] в Америке, но ее голос – даже на маленькой громкости – был таким резким, что Джини выключила радио. Через некоторое время она поймала себя на том, что бессмысленно смотрит в окно кладовки на кур, которые бродят по снегу, высоко поднимая ноги, и даже не знает, как и когда здесь оказалась. Наконец она решила, что, прежде всего, нужно получить свидетельство о смерти, которое почему-то следует забрать в амбулатории. Она цокнула языком, подзывая Мод, и они отправились по заснеженной дороге в деревню.

Амбулатория представляла собой несколько специально построенных невысоких боксов посреди автостоянки на окраине Инкбурна. Джини знала, что там работают три врача, в том числе доктор Холлоуэй, но никого из них никогда не посещала. В последний раз она была у врача, когда ей было тринадцать, – для последнего планового осмотра после того, как прекратились ее приступы ревматической лихорадки. Тогда амбулатория находилась в одном из викторианских домов с двумя фронтонами и видом на деревенскую лужайку. Со смерти отца прошло около года, но мать по-прежнему оставалась безразличной ко всему, то и дело забывала приготовить обед, зайти в лавку за продуктами, а вечером закрыть курятник. В тот год лисы утащили шесть кур. Мать привела ее к врачу, чье имя Джини уже забыла. В кабинете было холодно, окно покрывала изморозь. Он велел ей лечь на высокую кушетку в углу и поднять рубашку. Мать стояла позади врача; она ободряюще кивнула, и Джини, поборов смущение, легла, обнажив свою узкую грудную клетку и болезненные припухлости, которые недавно начали расти под сосками. Она до сих пор помнила седые волоски в ноздрях доктора и холодные прикосновения стетоскопа. Вынув трубки из ушей, он покачал головой, и мать принялась плакать, да так, что Джини казалось, конца этому не будет. Дот достала из сумочки носовой платок, прижала к лицу и, опустившись на стул у врачебного стола, затряслась от рыданий. Доктор вызвал сотрудницу регистратуры, и та за руку отвела Джини в приемную. Там, упершись пятками в сиденье стула и обхватив колени руками, она ждала, пока мать не пришла за ней. В тот ли день, уже дома, Дот объяснила ей, что лихорадка и боли, от которых Джини страдала, когда была младше, ослабили ее сердце, сделали его хрупким, – или это произошло позже? Так или иначе, мать сказала:

– Представь, что твое сердце – это яйцо. Знаешь, что случится с яйцом, если его уронить?

Джини боялась, что мать снова начнет плакать, и не знала, как тогда быть. Возможно, пока она ждала в приемной, доктор дал матери лекарство, чтобы она успокоилась. Слушая мать, Джини представляла у себя в груди нечто, размером и формой напоминающее утиное яйцо, но розоватое и с такой тонкой скорлупой, что внутри виднелось скрюченное, окровавленное, лишенное перьев существо, которое царапало ее. Каких бед оно могло бы натворить, если бы вырвалось наружу?

Из-за ревматической лихорадки Джини пропустила немало учебных дней – в сумме набралось бы года на два. А после того как выяснилось, что у нее слабое сердце, пропустила еще больше, но Дот была рада, что дочь сидит дома, уютно устроившись на диване или занимаясь несложной работой в саду. Дот не говорила этого прямо, но Джини и так знала мнение матери: таких, как они (бедных, деревенских), образование лишь вырывает оттуда, где им самое место, – из дома. Даже Джулиус бросил школу в шестнадцать лет, провалив два экзамена.

У самой амбулатории она вынула из кармана поводок и привязала Мод к металлическому столбику. Та заскулила, увидев, что хозяйка уходит, но Джини шикнула на нее.

Подойдя к стеклянной двери, она замешкалась. Сердце заколотилось при мысли, что вот сейчас она окажется под взглядами людей, но тут какая-то женщина, выходя, придержала дверь, и Джини проскользнула внутрь. В приемной рядами стояли стулья с мягкими сиденьями, некоторые из них были заняты. Пахло дезинфицирующими средствами и полиролем. Из динамика доносилась легкая поп-музыка, плакал младенец.