Зыбкая почва. Страница 3

Положив руку на дверную задвижку, Джулиус сказал:

– Посмотрим. Без велосипеда я все равно туда опоздаю. – В его голосе послышалось раздражение. Похоже, он сам это заметил, потому что вернулся в комнату и обнял сестру. – С нами все будет в порядке, – проговорил он, уткнувшись ей в волосы. – Все будет хорошо.

– Знаю, – ответила Джини, мягко отстраняя его. – Иди.

Стоя в дверях, она смотрела ему вслед. Мод стояла рядом: сначала в радостном ожидании, потом разочарованная тем, что ее не взяли с собой. Джини втянула ртом морозный воздух. Апрельской грязи видно не было: снег лег на растения волнистым покровом, как простыня, наброшенная на тело в комнате позади нее. Может быть, Дот упала, поразившись, что снег выпал так поздно. Увидев его, она вполне могла расстроиться из-за померзшей рассады, из-за времени и денег, потраченных впустую. Джини представила, как возвращается с огорода и застает мать за кухонным столом. Та грызет кончик карандаша над листом бумаги, выписывая столбики цифр.

Проселочная дорога полмили петляла через лесок, а потом тянулась между полями, отделенными от нее живой изгородью. В другой день Джулиус непременно остановился бы там, откуда открывался вид на округу, а потом начал бы подниматься по крутому откосу, справа от которого высился холм Ривар-Даун, а слева – протянувшийся до Комб-Гиббет [3] трехмильный отрезок высокого мелового хребта. Купы деревьев на склонах – буков, дубов, хвойных – побелели под плотным снежным покрывалом. Над общинным выгоном нависало низкое небо. Джулиус шел, не поднимая головы, не замечая следов, которые оставили на снегу зверьки и птицы. Он свернул самокрутку и закурил. Сегодня колеи не были видны, но ноги сами несли его: по этой дороге он ходил и ездил на велосипеде пятьдесят с лишним лет. Там, где дорога становилась прямой и приближалась к ферме, он миновал сначала искореженную табличку «Частная собственность, проход запрещен», а потом большой сарай из крашеных черных досок и окруженные крапивой навесы, под которыми теснилась брошенная техника. За углом показался дом Роусонов из кирпича и булыжника и их ухоженный сад с причудливо подстриженными деревьями, которые сегодня напоминали гигантских снеговиков. Можно было пройти еще четыре мили до деревни, а можно – постучаться к Роусонам и попросить разрешения воспользоваться их телефоном, домашним или мобильным.

Ферма «Перечное дерево» принадлежала уже третьему поколению Роусонов. Нынешнему хозяину было двадцать, когда он унаследовал ее от отца, умершего от инфаркта. Его угодья занимали площадь в сто двадцать акров и включали пахотные земли от подножия хребта до берега реки Инк, мутного потока, от которого деревня и получила свое название – Инкбурн. Ему также принадлежал буковый лес по обе стороны проселочной дороги, луг за садом и их с Джини дом с прилегающим к нему участком. Джулиус иногда помогал на ферме, если там требовалась лишняя пара рук, но это всегда устраивал управляющий. Если же Джулиус встречал самого Роусона, одетого как типичный деревенский сквайр (твидовый пиджак, жилет, вельветовые брюки), то старался держаться от него подальше. Однако четыре мили в утро, когда умерла твоя мать, это другие четыре мили. И он подошел к дверям дома Роусонов.

3

Джулиус нерешительно взялся за дверной молоток в форме львиной головы. Он впервые стоял у входа в главный дом. В детстве они с Джини и отцом часто приходили на ферму, и он играл среди сараев и хозяйственных построек, бóльшая часть которых находилась на заднем дворе. Еще они бродили по окрестным полям, собирая ежевику, наблюдая по ночам за барсуками, – словно вся земля здесь принадлежала им, Сидерам, а вовсе не Роусонам. В дом Джулиус заходил лишь с черного хода, и то не дальше буфетной, когда экономка предлагала им с сестрой по стакану лимонада.

Он постучал. Снег прекратился, с кустов и деревьев капала вода. Кто-то уже проехал несколько раз по подъездной дороге, оставив грязные колеи; в небе сияло утреннее солнце, и там, где снег оставался чистым, лежали резкие голубые тени.

Из дома не доносилось ни звука, и Джулиус уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг услышал, как отпирают дверь. Открыл ему сам Роусон, в брюках, белой рубашке и босой. Джулиус вдруг понял, что ожидал увидеть экономку из своего детства, крупную, добродушную женщину в переднике, хотя она, конечно, не дожила до этого дня. Как и мать, подумал он. Она умерла.

Роусон был высоким, на голову выше Джулиуса; примерно ровесник матери с ухоженными седыми волосами, черными бровями и висячими белыми усами. К утру добавилась еще и белая щетина на подбородке и щеках. Он напоминал хорька, которого Дженкс, собутыльник Джулиуса, однажды поймал в ловушку и притащил в паб: гибкого, поджарого.

– Джулиус, – произнес Роусон, удивленно отступая. Джулиус, в свою очередь, удивился тому, что Роусон помнил его имя. – Все в порядке?

– Мне надо позвонить.

Свой мобильник (совсем простенький, не то что смартфоны, которые теперь есть у каждого) Джулиус по привычке сунул в карман куртки, но зарядку захватить не сообразил.

– Конечно, входи, – еще немного посторонившись, с обычной выверенной интонацией пригласил Роусон.

Стены просторного холла с резным камином и мозаичным полом были обшиты деревянными панелями. Вдоль одной из них тянулась вверх массивная лестница, тоже деревянная. «Искусства и ремёсла» [4] , говорила о ней Дот, но Джулиус не понимал, что она имела в виду, да и не слишком интересовался.

– У вас электричество есть? – спросил Джулиус, вытирая ноги о коврик.

– Да, все в порядке. А у вас что, произошла авария? Вы щиток проверяли?

Джулиус лишь закатил глаза, едва Роусон отвернулся.

– Так, где же трубка? С Кэролайн всегда так: поговорит, а на базу не поставит.

Роусон прошел в комнату с камином из красного кирпича, двумя белыми диванами, стоявшими друг напротив друга, и небольшим роялем; из окна открывался вид на сад перед домом. Все выглядело так, будто в комнату никогда не заходят: собаки не покушаются на мебель, никто не забирается на диваны с ногами и не лезет в сахарницу мокрой ложкой.

– Может, поискать номер электрической компании? – предложил Роусон. – У вас какая?

– Мне нужен номер нашей амбулатории, – сказал Джулиус.

Ему захотелось снять шапку, но оказалось, что он забыл ее надеть. Ну и черт с ней, решил он.

Едва взглянув на Джулиуса, Роусон отвел глаза. Слишком заносчивый, чтобы спросить, зачем мне этот номер, подумал Джулиус. Наконец, пошарив там и сям, Роусон обнаружил телефон на кресле и нажал пару кнопок, чтобы убедиться, что есть гудок.

– Кто бы мог подумать – снег в конце апреля! – заговорил Роусон, явно не ожидая ответа. Он протянул трубку Джулиусу: – У вас в коттедже все в порядке?

Роусон на ходу начал искать номер амбулатории в своем мобильном. Он пересек комнату и вернулся в холл, Джулиус последовал за ним.

– Моя мать умерла, – коротко сказал он, просто чтобы посмотреть, остановит ли это известие поток речи Роусона. Но произнесенные слова поразили его самого. Она ведь и правда умерла.

Двое мужчин уставились друг на друга, и Джулиус видел, как его собственное выражение отражается на лице Роусона.

– Что? – Роусон положил руку на деревянную каминную полку.

Сверху донесся женский голос.

– Кто там?

– Джулиус! – крикнул Роусон, не спуская глаз с гостя. – Из коттеджа.

– Что ему нужно?

Роусон по-прежнему смотрел на Джулиуса, а Джулиус – на него, ожидая, что он ответит. Наконец Роусон поднял глаза туда, где деревянные перила исчезали из вида, а затем снова взглянул на Джулиуса.

– Ничего особенного! – крикнул он. – Я тебе потом расскажу.

Ничего особенного, подумал Джулиус. Вот кем были Сидеры для Роусонов – никем.

Женщина (наверное, жена Роусона, предположил Джулиус) ничего не ответила и спускаться не стала. В этот момент Роусон, похоже, спохватился и взял себя в руки.