Лекарь Империи 17 (СИ). Страница 9

Рация зашипела.

— Первый, это Второй! Приём!

Голос из задней машины, где ехал Величко. Сквозь помехи, но разборчиво.

Рогов схватил микрофон.

— Второй, слышу! Доклад!

— Держимся за вами по колее. Пациент стабилен. Видимость — дерьмо. Разрешите увеличить дистанцию до пятидесяти метров, а то ваши задние фонари сливаются в одно пятно.

— Принял. Пятьдесят метров, не больше. Если потеряешь нас визуально — моргни дальним трижды.

— Понял.

Рация щёлкнула и замолчала. Связь держалась. Вторая машина на хвосте. Величко жив. Ордынская рядом. Фырк тёплый. Ворон дремлет.

Всё под контролем. Пока.

Трасса гудела под колёсами, и ветер выл за бронированными стенками, как стая голодных волков, учуявших добычу.

Мой внутренний хронометр отсчитывал минуты.

Одна.

Три.

Пять.

Метель не утихала.

Рогов ехал по приборам. Навигатор на панели показывал синюю нитку трассы, а впереди, за стеклом, был только белый хаос.

Ордынская напряжённо всматривалась в этот хаос, как будто могла разглядеть дорогу силой взгляда. Её левая рука лежала на коробке с Вороном, придерживая. Забота, которая стала рефлексом.

Я думал о Москве. О Серебряном.

Серебряный никогда не упоминал пустяков. Каждое его слово было взвешено, как доза лекарства, — ни миллиграмма лишнего, ни миллиграмма недостающего.

И если он сказал «деликатное» — значит, за этим словом стоит что-то, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом. А у Серебряного только бровь приподнялась бы на полмиллиметра.

Додумать я не успел.

Из белого молока, из плотной, непроницаемой стены летящего снега, прямо на нас вылетели два жёлтых пятна.

Фары.

Огромные, слепящие, раздвоенные — высоко над землёй, на уровне лобового стекла, на высоте, на которой фары бывают только у фур.

Они возникли из ниоткуда, как глаза чудовища, разинувшего пасть, и неслись прямо в нашу лобовую.

Встречная полоса. Фура шла по центру дороги, выдавленная ветром на осевую, и водитель либо не видел нас, либо уже не управлял — его несло по гололёду, как баржу по течению.

Расстояние метров сорок. Скорость сближения за полторы сотни. Время до столкновения меньше секунды.

Рогов среагировал.

Не как водитель. Как боец. Тело сработало раньше сознания, руки провернули руль вправо, резко, на полный оборот, и внедорожник дёрнулся так, что ремень безопасности впился мне в грудную клетку, а Фырк за пазухой пискнул — не от испуга, от того, что его сплющило где-то между моими рёбрами.

Фура пронеслась слева. Я увидел её борт — грязно-белый, с размытыми буквами логотипа, мелькнувшими как кадр в ускоренной перемотке. Поток воздуха ударил во внедорожник, качнул его, и на долю мгновения показалось, что нас сейчас засосёт под колёса.

Не засосало.

Зато понесло вправо. Колёса потеряли сцепление с асфальтом, и тяжёлая бронированная махина заскользила по обочине, как по маслу. Шипы скребли по ледяной корке, движок взвыл, Рогов пытался выровнять, но физика оказалась упрямее менталиста.

Секунда невесомости.

Та самая, знакомая каждому, кто хоть раз вылетал с дороги, — когда желудок подпрыгивает к горлу, а мир за окном наклоняется под углом, который категорически не предусмотрен конструкцией автомобиля.

Ордынская вцепилась в мое колено. Я машинально прижал руку к груди, фиксируя Фырка, а второй заслонил Ордынскую, чтобы ее не дернуло вперед. Действовал на голых рефлексах. Ворон в коробке сдвинулся, полотенца сбились.

Удар.

Мягкий. Глубокий. Как будто великан подхватил машину ладонью и бережно вдавил её в подушку. Внедорожник зарылся носом в сугроб, капот ушёл вниз, задние колёса приподнялись, застыли на мгновение и опустились обратно. Мотор кашлянул, дёрнулся и заглох.

Тишина.

После рёва двигателя и воя ветра абсолютная тишина, в которой было слышно только шуршание снега по крыше и тяжёлое дыхание четырёх человек.

— Все целы? — мой голос прозвучал первым. Сначала — перекличка. Потом — всё остальное.

Я повернулся к Ордынской. Она сидела, вжавшись в спинку, бледная, с расширенными зрачками. Руки по-прежнему на коробке с Вороном, пальцы побелели от хватки. Но грудная клетка поднималась и опускалась, дыхание частое, поверхностное — адреналин, но без паники. Цела.

— Я… в порядке, — выдохнула она. — Ворон?

Я заглянул в коробку. Птица приоткрыла один глаз, посмотрела на меня с выражением глубочайшего презрения и закрыла обратно. Трёхсотлетний дух-хранитель Владимирской больницы пережил плен Демидова, перелёт в кузове грузовика и засаду на федеральной трассе. Вылет в кювет его не впечатлил.

Фырк завозился за пазухой.

— Двуногий, — прохрипел он, — ты меня чуть не расплющил. Рёбра у тебя, между прочим, как забор. Костлявые, острые, и каждое второе тычет мне в селезёнку. Имей совесть.

Жив. Ворчит — значит, жив.

— Рогов?

Менталист разжал руки. Медленно, палец за пальцем, отлепляя их от руля, как отдирают пластырь от кожи. Повернул голову. Его здоровый глаз блестел, зрачок сужен в точку.

— Норма, — выдохнул он. — Чтоб этому дальнобойщику…

Он не закончил. Не нужно было. Мысль и без финала звучала достаточно красноречиво.

Боец на откидном сиденье молча поднял большой палец. Универсальный жест, не требующий слов.

Броня спасла. Бронированный корпус принял удар сугроба на себя, не деформировался, не сплющился. Внутри — ни трещины на стёклах, ни сорванных панелей. Машина Серебряного была построена для вещей пострашнее обочины.

Рогов дёрнул ручку двери. Тяжёлая бронированная створка поддалась с третьей попытки — снег подпёр её снаружи, и пришлось толкать плечом.

Ворвался ветер. Мгновенный, беспощадный холод, от которого перехватывает дыхание и слезятся глаза.

— Лена, остаёшься с Фырком и Вороном, — сказал я, передавая ей бурундука. Фырк вцепился в мои пальцы, не желая покидать тёплое убежище, но Ордынская приняла его обеими ладонями, бережно, как принимают новорождённого, и прижала к себе, засовывая под кардиган. — Не открывай, пока не скажу.

Ордынская кивнула. Прижала Фырка. Её лицо было серьёзным и собранным, и в этой собранности я увидел ту самую решимость, которая привела её ко мне за час до отъезда. Она не была бойцом. Но она была человеком, который умел держать позицию.

Снаружи ударило так, что я едва устоял на ногах.

Ветер шёл стеной. Не порывами или завихрениями — сплошным, монолитным потоком, который давил на грудную клетку, как ладонь великана. Снег сёк лицо мелкой крупой, и я рефлекторно прикрыл глаза рукой, оставив щель между пальцами, чтобы хоть что-то видеть.

Рогов уже стоял у переднего колеса. Снег доходил ему до колена. Он нагнулся, пощупал рукой, выпрямился.

— Зарылись капитально! — крикнул он, перекрывая вой ветра. — Левое переднее — по ступицу. Правое чуть лучше, но не сильно.

Боец обошёл машину с другой стороны, проваливаясь по щиколотку с каждым шагом.

— Задний мост тоже сел! — доложил он. — Два тонны брони — хрена тут вытолкнешь!

Я упёрся плечом в стык бронированной двери и корпуса. Металл обжёг через куртку — ледяной, как хирургический инструмент, забытый на подоконнике в январе. Рогов встал рядом. Боец — с другой стороны.

— На три! — скомандовал Рогов. — Раз! Два! Три!

Мотор взревел. Колёса завертелись, выбросив из-под шин фонтаны снега, ледяной крошки и мёрзлой грязи. Мне прилетело в лицо. В рот, в нос, за воротник.

Я сжал зубы, надавил сильнее, чувствуя, как подошвы скользят по утоптанному снегу, как мышцы спины и ног напрягаются до предела, как позвоночник протестует.

Внедорожник не двинулся ни на миллиметр. Две с лишним тонны бронированной стали, увязшие в снегу по самое днище. С таким же успехом можно толкать плечом кирпичную стену.

— Ещё! — крикнул Рогов.

Снова. Рёв мотора, визг шин, фонтан снега. Ноги разъехались, я чуть не упал, ухватился за ручку двери. Боец рядом сплюнул и вытер лицо рукавом.