Император Пограничья 25 (СИ). Страница 45

И всё равно наших усилий не хватало.

Хлад стоял. Горел, трясся от разрядов, покрытый металлическим роем и горящими лианами, ревел от боли всеми тремя глотками одновременно. Рана от Маяка дымилась, не заживала, расширялась от ударов молнии, и вокруг неё некроплоть уплотнялась, формируя что-то вроде рубцовой ткани, компенсируя потерю. Аура мерцала, ослабленная, растрёпанная, и Абсолют отвечал собственными морозными лучами, заставляя Архимагистров маневрировать, уходить с линии огня, прерывать атаки.

А потом исполин развернулся. Не к центру города, куда рвался до появления Арбитров, а вспять, к пробоине в западной стене. Шесть ног ударили о мёрзлую землю, и под каждой вспыхнул лёд. Абсолют наращивал перед собой ледяную дорожку и скользил по ней, точно корабль по спусковому стапелю: членистые конечности не переступали, а отталкивались, набирая разгон. Зрелище выглядело сюрреалистично: тварь размером с пятиэтажный дом неслась прочь от города на солидной скорости, оставляя за собой полосу льда и туман.

Фон Герсдорф пустила заклинание ему вдогонку. Огонь хлестнул Хладу в спину, обжигая задние торсы, но аура на отходе держала крепче: тварь перестала расходовать энергию на наступление и бросила всё на защиту. Абсолют проломил собственную брешь в стене, расширив пробоину ещё сильнее, и вырвался на выжженную равнину среди обугленных пней. Армия Бездушных, растерзанная, поредевшая, сомкнулась за ним, прикрывая отход.

Через минуту его массивный силуэт скрылся в предрассветном тумане, стремительно удаляясь к Чёрному Вигваму.

Фон Герсдорф, зависшая в воздухе в огненной оболочке Феникса, отдала короткую команду, которую я не мог слышать, но уловил смысл из последовавших действий:

«Стоп. Не преследуем».

Огненные крылья её сложились, и баронесса приземлилась на гребень крепостной стены, погасив пламя.

Пять причин толкнули Хлада прочь, и каждая по отдельности не заставила бы его отступить.

Впервые за всё его существование полученное повреждение отказывалось затягиваться. Артефакт, излучавший концентрированную энергию жизни, был уничтожен, но след его остался. Плоть вокруг раны отмерла по-настоящему, утратив связь с некроэнергией. Для Хлада мёртвое всегда было строительным материалом, послушным и удобным, но эта мёртвая плоть не слушалась, выйдя из-под его власти навсегда.

Четыре Архимагистра, свежие, с полными резервами, упавшие с неба, как осенние листья, и за считанные минуты стабилизировавшие то, что Хлад ломал часами. Сами по себе они не представляли угрозы для Абсолюта, однако в сочетании с остальным расклад менялся.

Хлад чувствовал, как дрожит канал портала. Он намеренно держался рядом с ним бо́льшую часть осады, отходя лишь для того, чтобы лично пробить стены, и отсутствовал слишком долго. Подкрепления с той стороны шли тоньше, канал сужался. Ещё немного, и червоточина схлопнется, а без портала армия потеряет возможность восстанавливать потери. Осаждающий превратится в осаждённого.

Проклятое солнце разъедало его ауру, ослабляло некроплоть, и раненый Абсолют тратил энергию на то, чтобы просто оставаться целым.

И пятое, главное. Проклятый Хродрик… Секунду назад от него полыхнуло первозданным пламенем, и коллективная память, накопленная тысячелетиями поглощений, опознала технику мгновенно. Тлен сгорел от такого удара в Хорезме. Мор, вероятно, тоже. Человек остановился, не ударил, но Хлад засёк структуру заклинания, и то, что он увидел, прошло по всем трём нервным системам ледяным спазмом. Страх. Хлад не знал этого слова, но ощущение было именно таким: нечто тупое и первобытное, чего не испытывал ни разу за тысячелетия. Раненый Абсолют, с нестабильным порталом, под утренним солнцем, был не в том состоянии, чтобы проверять, хватит ли этого удара для его убийства.

Все пять причин сошлись одновременно. Уравнение имело единственный рациональный ответ.

На ходу, не замедляясь, Хлад вонзил в мёрзлую землю кусок собственной плоти. Фрагмент повреждённой руки, той самой, которую разъел клинок из Ледяного серебра. Ненужная ткань, утратившая способность к восстановлению. Некроэнергия в ней оставалась живой, и когда фрагмент ушёл в грунт, он тут же пророс вглубь, пуская отростки, как семя, брошенное в плодородную почву.

Ещё один якорь, точка влияния, прощальный подарок осаждённому городу.

Хлад ускользнул к порталу, потому что нужно было выжить, чтобы сражаться в другой день.

Пока четвёрка Архимагистров била по Хладу, остальные Арбитры работали по его свите.

Юсуф аль-Хаттаб, крупный чернобородый мужчина в расшитом халате и высоком тюрбане с металлическими пластинами, приземлился у пролома в западной стене и после того, как Абсолют сбежал, в течение минуты закрыл его. Посох из сандала с кристаллами Эссенции вонзился в мостовую, и камень ожил: обломки стен поднялись, сложились, наросли друг на друга, спрессовавшись в грубый шершавый камень, перекрывший брешь от края до края. Геомант трудился молча, с выражением полнейшего покоя на лице.

Маркос Уртадо и Амара Диалло приземлились в переулке у госпиталя, где Бездушные, лишившиеся командования Хлада, продолжали рваться к лазарету. Магии у этой пары не было. Уртадо, невысокий широкоплечий аргентинец со шрамом от уха до подбородка, сжимал два коротких клинка из Солнечного золота. Диалло, высокая жилистая женщина с тёмной кожей, короткими дредами и ритуальными шрамами на скулах, двигалась за его плечом с копьём, наконечник которого тускло поблёскивал метеоритным железом.

Ни единого слова не прозвучало между ними: Уртадо врезался в группу Трухляков, рассекая клинками, и каждый удар разваливал тварь пополам, а Диалло из-за его спины била копьём поверх плеча партнёра, всаживая наконечник в глаз Стриге, зашедшей сбоку. Поворот, следующая, поворот, следующая. Скорость, с которой двигался Уртадо, не укладывалась в человеческие рамки.

Реми де Монтескьё, худой нервный француз с привычкой щуриться, держался позади основной линии, прикрывая лишённых магии бойцов ближнего боя. Жнец, вывернувший из-за угла, выстроил перед собой защитный барьер из уплотнённой некроэнергии. Де Монтескьё протянул руку, и его эфиромантия осушила чужой барьер, как губка — лужу. Щит рассыпался крошкой за секунду до того, как копьё Диалло вошло Жнецу в ядро.

На другом конце квартала Энцо Висконти, черноволосый итальянец с руками пианиста, дрался в одиночку. Гемомант открыл порезы на обеих ладонях и формировал из собственной крови парные хлысты, тонкие, гибкие, острые как бритвы. Каждый взмах рассекал десяток Трухляков пополам, и хлысты удлинялись, укорачивались, меняли форму: клинки, иглы, сеть. Висконти бледнел с каждой минутой, расходуя себя, однако вокруг него росла горка разрубленных тел.

Гуннар Хауглунд оказался в числе тех, кому не требовался парашют. Шагнув в пустоту с транспортника, он полетел вниз, раскинув руки, набирая скорость. Уже через десяток секунд его массивная туша метеором приземлился прямо на голову Жнецу у перекрёстка возле лазарета, перед дверью которого лежал без сознания Бёрк. За секунду до этого заклинание Жнеца соскользнуло с огромного исландца, как вода с камня. В ту секунду, пока тварь переваривала осознание того, что её атака не сработала, он пробил хитиновый панцирь, вмял тварь в асфальт, и от точки падения во все стороны побежали трещины, а из-под расплющенного Жнеца брызнула чёрная жижа.

Исландец поднялся из кратера, отряхнул колени, нашарил молот, валявшийся рядом, и встал на перекрёстке. Трухляк набежал первым. Молот описал дугу, и тварь отлетела на двадцать метров, лишившись головы. Стрига прыгнула с крыши. Гуннар не сдвинулся с места, принял удар на плечо и даже не покачнулся, ответив размашистым апперкотом. Хауглунд стоял, бил, не отступая, и асфальт вокруг него превращался в крошку, а лазарет за его спиной оставался в безопасности.

Через несколько минут к зачистке подключилась Токугава. Разогнанная собственным электричеством до скорости, за которой глаз не успевал, электромантка мелькала по улицам синей молнией, прошивая Бездушных разрядами. Вспышка в одном переулке, треск в другом, облако пепла и горелой некроплоти в третьем. Невысокая японская девушка с огромными тёмными глазами и чёрными волосами до лопаток вылетела из-за угла, накрыла разрядом четырёх Трухляков, проскользила по обледеневшей мостовой, притормозила рядом с Уртадо и Диалло и выдала улыбку, от которой у здорового человека по хребту побежал бы холодок.