Император Пограничья 25 (СИ). Страница 4

Я стоял в диспетчерской, закрыв глаза, и Воинская связь вспыхнула разом, сектор за сектором, волной, прокатившейся по всему городу. Тысячи тонких нитей, каждая по отдельности едва различимая, натянулись и сплелись в ткань. Она была не такой отчётливой, как связь с гвардейцами, размытой и неровной, местами рваной. Я по-прежнему не мог различить отдельных людей, не мог считать мысли и не видел глазами чужих солдат, зато ощущал город целиком.

Двести пятьдесят тысяч человек признали меня своим командиром, потому что я дал им то, чего у них не было четверо суток: уверенность, что кто-то знает, что делает.

Глава 2

К полудню пятого дня я стоял у окна штаба и наблюдал, как Мари-Луиз Текумсе-Дюваль одновременно разговаривает с тремя людьми, окружившими её со всех сторон. Причём беседовала она, не повышая голоса и удерживая нить каждого из трёх разговоров. Слева от неё стоял начальник гарнизонной интендантской службы с ворохом накладных, справа — старший инженер литейного двора с расчётами по производству снарядов, а перед ней — пожилая женщина из совета гражданских старейшин, которая требовала выделить дополнительное топливо для обогрева восточных кварталов. Хранительница выслушала каждого, отдала три чётких распоряжения и отпустила всех за минуту с небольшим.

За последние три года я повидал немало людей, занимавших высокие посты. Бесхарактерных слизняков, которые дрожали при виде настоящих проблем и прятались за спинами подчинённых. Тупиц, не способных связать двух мыслей без подсказки советника. Самодуров, для которых власть означала право делать что угодно с людьми, оказавшимися ниже в иерархии. Каждый из них по-своему губил людей некомпетентностью, и каждого я убирал со своего пути с разной степенью жёсткости. Всё это не имело к Текумсе-Дюваль ни малейшего отношения. Хранительница пахала, как вол, вставая раньше всех в штабе и ложась позже всех. Она старалась вникнуть в каждый вопрос, задавала правильные вопросы нужным людям и запоминала ответы. Военного опыта у неё не было, это правда, и я видел, как она спотыкается на вещах, которые любой бывалый офицер решил бы рефлекторно. Тем не менее она училась быстро, схватывая на лету то, на что иным требовались годы. Генерал Дэвис после одного из утренних совещаний тихо сказал мне, что за четыре дня осады Хранительница выросла как командир больше, чем за три года на посту. С ним я был склонен согласиться.

Впрочем, самое ценное в Мари-Луиз было не это, а качество, которому невозможно научить. Она по-настоящему заботилась о своих людях. Каждая похоронка для неё была личной, каждый доклад о потерях ложился тенью на лицо, и в усталых от недосыпа глазах, которые я подмечал каждое утро, отражались не честолюбие и не страх потерять власть, а ответственность за двести пятьдесят тысяч соплеменников, запертых за стенами вместе с ней.

Подобное на мой взгляд было одним из важнейших качеств правителя, и в моей первой жизни именно на таких людей я делал упор, что и позволило превратить разрозненные земли в единую империю. Не на полководцев и гениев стратегии, а на правителей, которые помнили имена убитых солдат и считали каждую потерю своей виной.

Воинская связь подтверждала мою оценку. Нити, тянувшиеся к детройтскому гарнизону, за последние сутки уплотнились. Люди привыкали к моему командованию, принимали его, и с каждым таким шагом доверия прибавлялась ещё одна нить к массивному полотну. Сама Хранительница ощущалась иначе: не как подчинённая и не как конкурентка, а как союзница, тянущая свой конец каната с той же упрямой решимостью, с какой я тянул свой.

Впрочем, не всё шло гладко. Было бы странно, если бы в условиях осады Абсолютом, хоть что-то в работе целого города можно было бы описать словом «гладко».

Характер нового удара я предвидел, однако скорость, с которой он обрушился на нас, всё равно застала врасплох.

Первыми заметили повара: полевая кухня на западном участке доложила в штаб около четырёх часов пополудни, что мясо, доставленное утром с центрального склада, стало несъедобным. Серовато-зелёный налёт покрыл куски говядины, от которых исходил тяжёлый сладковатый запах. Повар, отслуживший в гарнизоне двенадцать лет, клялся, что утром он лично проверял его, достав прямиком из морозилки.

Через полчаса аналогичные доклады пришли с четырёх других кухонь. Ещё через час интендант центрального продовольственного склада прибежал в штаб с вытаращенными, как у рака на бретельках, глазами и сообщил, что хлеб на стеллажах покрывается чёрной плесенью прямо у него на глазах. Я спустился лично. Запах ударил в нос ещё на лестнице: густая волна гнили, от которой перехватывало горло. Внутри склада картина выглядела так, словно продукты пролежали здесь не пять дней, а пять месяцев. Мясные туши в холодильных камерах позеленели и раздулись, несмотря на минусовую температуру. Буханки хлеба, испечённые сегодняшним утром, были покрыты плотным ковром чёрной плесени с белёсыми нитями мицелия. Овощи на полках вяли на глазах: листья салата скручивались и чернели, словно их облили кислотой, а картофель превращался в мокрую кашицу, растекавшуюся по ящикам. Вода в открытых резервуарах помутнела и приобрела тот же сладковатый запах разложения, который я учуял на лестнице.

Мадам Ишикава прислала гонца с собственными новостями: три четверти травяных настоев, привезённых из Сан-Франциско, утратили лечебные свойства. Медицинские реагенты, хранившиеся в стеклянных флаконах с притёртыми крышками, разлагались, словно крышки и стекло не имели значения.

Некроэнергетическая аура разложения, испускаемая Абсолютом, наконец добралась до города, и я почти удивился, что это не произошло раньше.

Я знал, что Хлад рано или поздно ударит по снабжению, вопрос был только когда. Под Угрюмом Кощей делал то же самое: его аура медленно отравляла всё живое вокруг, заставляя пищу тухнуть, воду мутнеть, раны гноиться, а настроение падать. Только Кощей был третьей трансформацией, а Хлад — четвёртой, и разница между ними ощущалась как разница между течью в лодке и отвалившимся к хренам днищем. Под Угрюмом продукты портились за дни. Здесь — за часы. Под Угрюмом мы нашли решение: подземные хранилища с тройным рунным контуром, барьерные руны блокировали некроэнергию, очищающие уничтожали следы порчи, стазисные замедляли время внутри. Геоманты и лучшие рунные мастера строили их загодя, в спокойной обстановке, имея запас Эссенции и времени, ведь мы ждали Гон. В Детройте не было ни того, ни другого, поскольку чёртов Хлад обрушился как… снег на голову.

И поскольку эта проблема была ожидаема, ещё на третьи сутки, когда Мари-Луиз передала мне координацию обороной, я распорядился начать оборудование подземных хранилищ на случай порчи припасов. Приказ через Лавалле ушёл начальнику тыловой службы, грузному типу по фамилии Турнье, который на совещаниях кивал так усердно, что рисковал свернуть шею. Вот только между кивками и исполнением у этого человека зияла пропасть: Турнье счёл приказ перестраховкой, выделил на подготовку полтора землекопа и забытый духами подвал на окраине складского квартала, а основные силы бросил на перетасовку ящиков между наземными складами, которую он, видимо, считал более неотложным делом. Мари-Луиз уже сняла его вместе с тремя другими бездельниками, не справившимися со своими обязанностями, однако потерянного времени это не вернуло.

Вдобавок ко всему под Угрюмом стояло лето. Настоящее, нормальное лето с двадцатью пятью градусами тепла. Здесь, за стенами штаба, завывал ветер при минус тридцати пяти, и замёрзшие тела защитников требовали вдвое больше калорий, чтобы оставаться боеспособными. Холодному человеку нужна горячая, калорийная пища, и много. Сократить рацион означало сократить время, которое боец может простоять на стене, прежде чем свалится от истощения.

Я собрал совещание в малом зале штаба через сорок минут после возвращения со склада. Из нескольких сотен шаманов детройтского гарнизона мне нужны были те, кто лучше всех работал с духами камня, и набралось таких полтора десятка. Они расселись по скамьям, и все выглядели так, словно не спали третьи сутки, потому что многие действительно не спали. Василиса пришла последней, на ходу стягивая перчатки с покрасневших от холода пальцев. На скулах геомантки горели пятна румянца, а тёмные волосы выбились из-под шапки.