Исповедь смертного греха (СИ). Страница 31

— А что мне было делать? Стоять сложа руки и получать по морде?

— Я этого не говорила.

— Он первый начал, — повторил я.

— Да, — не стала спорить медичка. — И за это его исключат.

— Как — исключат? — Я дёрнулся.

— Да чтоб тебя, Горячев! Лежи спокойно и желательно — молча! Из-за тебя придётся сканирование по-новой запускать.

— Простите, — повинился я. — Что вы имели в виду?

— О чём ты?

— О том, что Викульцева исключат.

— Ровно то, что сказала. Педсовет уже готовит документы.

— Но… Это же интернат для трудных подростков.

— Всё так. Викульцев вылетит во взрослую жизнь со справкой. Он сам это выбрал, никто его не заставлял. Нужно уметь отвечать за свои поступки. И тебя это тоже касается.

— В смысле? — Я снова дёрнулся, чем вызвал очередную волну ругательств от Василисы Ивановны. — Меня тоже исключат⁈

— Нет, но в твоём деле будет отметка о дисциплинарном взыскании. Тебе запретят покидать территорию интерната сроком на один год. Эдакий домашний арест.

— Да я и так никуда не собирался.

— Хочешь сказать, для тебя это не достаточно суровое наказание?

— Нет, я не об этом…

— А кажется, что об этом. Так, всё, помолчи две минуты. Дай закончить сканирование.

Я замолчал, обдумывая услышанное. И тут в голове щёлкнуло осознание того, что мне сейчас озвучили. Мне запрещено покидать интернат в течение года!

— Стойте, а как же соревнования? Ведь я должен выступать на чемпионате!

— Да твою же галактику! — откровенно взвыла Василиса Ивановна. — Ты можешь две минуты полежать спокойно⁈ Всё, забудь о своих соревнованиях.

— Капец… — буркнул я.

— Сам виноват.

Я замолчал, так как противопоставить этому аргументу мне было нечего. Тем более если смотреть на ситуацию, зная внутреннюю подковёрную игру. Да, в случившемся виноват только я. Мы спровоцировали Викульцева на открытые действия, не просчитав заранее вероятности подобного исхода. А ведь он лежал на поверхности. Глупо, очень глупо.

Но ещё это доказывает, что мы не готовы к таким сложным операциям. Ни морально, ни физически, ни тем более умственно. Нам не хватает базы знаний, опыта, а в идеале — наставника. Крохотная череда успехов затмила разум, и мы вдруг решили, что стали всесильными. Увы, это не так.

С другой стороны, отрицательный результат — тоже результат. Так всегда говорил отец, когда у меня что-то не получалось. Он учил тому, что, исходя из ошибок, можно прийти к правильному решению. Тогда я был ещё мелким и не понимал, что этими словами он готовил меня к будущему. А ведь до сегодняшнего дня я даже не вспоминал эту, на первый взгляд, странную фразу. Теперь я понял её смысл.

Капсула мерно гудела, отчего я начал проваливаться в сон. А может, это начали действовать лекарства и спреи, которыми меня уже обработали. Боль утихла, перестала беспокоить, веки налились тяжестью, и я не хотел с ней бороться.

Я проснулся от назойливого жужжания. Будто в нашу палату залетел огромный жук и почему-то решил покружиться именно над моей головой. Распахнув глаза, я увидел крохотный дрон, который завис над моей рожей. Словно испугавшись того, что его заметили, он вдруг рванул в сторону, сделал невероятный кульбит под потолком и скрылся из вида. Жужжание сместилось влево, где вскоре и стихло.

Скосив взгляд, я увидел довольную рожу Мишки. Он сидел на своей кровати, подложив подушку под спину, и держал дрон здоровой рукой.

— Ну ты и здоров дрыхнуть — усмехнулся приятель. — Ещё бы чуть-чуть — и обед проспал.

К слову, жрать хотелось невыносимо. Спасибо препаратам ускоренной регенерации.

— Ты как? — поинтересовался Мишка.

— Нормально, — хриплым голосом ответил я. — Жить буду.

На всякий случай я проверил руку, которой вчера не смог бы даже удержать ложку. Костяшки пальцев выглядели не очень: все в ссадинах, а на средней и безымянной расплылся сплошной синяк. Викульцев оказался крепким засранцем. Любой другой на его месте после моего апперкота закатил бы глаза и улёгся отдыхать минут на десять. А этот умудрился не просто устоять, но ещё и ответить.

Я задрал пижаму и осмотрел синяк на груди. Опухоль спала и больше не мешала дышать, но дотрагиваться до него всё ещё было больно. Такими темпами к вечеру я уже вернусь в общежитие.

Мишка тоже выглядел бодрым, но его выписывать не спешили. Следили, чтобы имплант прижился правильно, без последствий. Да и фиксирующую повязку с него пока не сняли.

— А ты как? — справился я о самочувствии друга.

— Нормально, — ответил он. — Только скучно очень. Мне вчера девчонки конструктор принесли с роботехники. Видал, чё я смастерил?

— Сам? — засомневался я. — Одной рукой?

— Да там ничего сложного. Корпус уже, считай, готов был, его только склеить оставалось. Немного с механической частью пришлось повозиться, угол атаки лопастей отрегулировать. Но самым сложным оказалось собрать схему управления. Все эти крошечные чипы и полупроводники… Брр-р.

— И как долго ты с ним провозился?

— Часа два точно, — немного подумав, ответил приятель.

— Два часа одной рукой? — Я приподнял левую бровь. — И тебе никто не помогал?

— Нет… — Мишка нахмурился, не понимая к чему я клоню. — Ну я, конечно, немного сжульничал. Вспомнил, что ты говорил о моём косоглазии, и вывел схему сборки на левый глаз, а собирал при помощи правого.

— Кажется, ты нашёл своё призвание, — хмыкнул я.

— В смысле?

— В прямом. Мы направили тебя не в ту сторону. Пожалуй, механик из тебя выйдет гораздо лучше.

— Думаешь? — Он заулыбался, получив надежду. — Ну я и сам уже думал, что лётчик из меня так себе. А ковыряться со всякими штуками мне всегда нравилось. Я этого дрона даже немного улучшил. Хочешь, покажу?

— Не надо. — Я покачал головой.

— Спасибо тебе Кость. — Друг резко сменил тему разговора.

— Здра-асьте приехали, — протянул я. — Это ещё за что?

— Ты за меня отомстил. Я всё видел, мне Дашка скинула. Да блин, об этом уже весь интернат говорит. Офигеть, как ты этого урода отделал. Он тебе такой: н-на! А ты ему — бац! У него аж из уха брызнуло. А как ты его повалил, а⁈ Это же ваще! Я смотрел, думал — всё, хана Косте. А ты вдруг его — хоба! А потом такой: на, с-ска, на! Больно было, да?

— Больно, — кивнул я.

— Ну ничего, — хмыкнул Мишка. — Этому гаду по-любому больнее. Ты слышал? Его из интерната исключили. Вышибли прямо на улицу со справкой.

— Уже?

— Ну, пока формально, но уже всё. Недавно оповещение на визор пришло. Проверь в сообщениях.

Я проверил. И действительно, в пуш-уведомлениях висело сообщение об исключении Викульцева за аморальное поведение. Плюс там много чего ещё имелось. На его многострадальную голову спустили всех собак и повесили все злодеяния, в некоторых из которых он был даже не виноват. Но самое поганое, что всё было отмечено в его деле. А это клеймо на всю жизнь. О престижной работе ему теперь точно можно забыть. Пожалуй, даже место отца ему не светит.

На мгновение мне стало его жаль. Да, я собирался его уничтожить, но не думал, что всё выйдет настолько жёстко. На фоне того, что он получил, перелом локтевого сустава — это так, утренник в детском саду. Впрочем, если он выберет нечестную жизнь, эта характеристика послужит ему входным билетом в какую-нибудь банду. Так что не всё потеряно.

— Мы ещё не закончили, — буркнул я, поднимаясь с кровати.

— Ты о чём? — спросил Мишка.

— Остались ещё двое. — Я обернулся у двери в туалет. — Бирин и Сысоев, помнишь?

— Без своего вожака они теперь даже пёрнуть не посмеют.

— Может, и так. — Я пожал плечами и вошёл в туалет, откуда продолжил, повысив голос: — Но они всё ещё не наказаны.

— И что ты собираешься делать?

— Пока не знаю, — ответил я. — Мне ведь тоже за драку прилетело. Я хоть и защищался, но добивать врага не имел права. Мне пришили тяжкие телесные и посадили под домашний арест. В течение года мне запрещено покидать территорию интерната. А значит, вариант с чемпионатом у нас пролетает, действовать будем здесь.