Приазовье (СИ). Страница 19

Он-то больше всех порадовался Пашке, младшему в семье, а вот средние братья Агафон и Семен встретили «москвича» довольно холодно. Еще бы, сколько лет носа не казал, а тут здрасьте-пожалуйста. Не добавил радушия и сразу заявленный Пашей отказ работать — дескать, у меня деньги есть, готов поделиться, а пахать ни-ни.

Жены братьев поклонились, как принято в деревнях, и занялись по хозяйству, а племянникам дела и того меньше. Лето же, кто постарше — работает, кто помладше — у них лес, речка да озеро, тоже занятий хватает.

Выглядел Максим странновато, Пашка долго его разглядывал, а потом сообразил, что одежда брата слишком разнородна. Штучные, на заказ шитые брюки отличной шерсти — и вытертый пиджак, который не каждый ночлежник наденет. Крепкие сапоги — но без обязательных калош. Даже вытянутый, но пустой карман жилета намекал, что из него не столь давно исчезла тяжеленькая луковица часов.

Сам Пашка мог появиться сущим франтом, даже в лаковых штиблетах, клифте с отливом и при серебряной цепке поперек живота, только он еще не сошел с ума, чтобы дразнить своим видом красногвардейские патрули, новые власти и просто кучу завистливого народа. А в пиджачках, рубахах навыпуск, сапогах и картузах ходила половина мастеровых Москвы и еще половина крестьян под Москвой. Ну, еще штаны в полоску, что сразу видно было, что парень свой, в доску.

Средние братья косились, так что поговорить старший и младший устроились в трактире — деревня стояла на некогда оживленном Новгородском тракте, государевой дороге из Москвы в Питер. Но уже давно все грузы возили по чугунке, а по тракту ездили только местные, изредка останавливаясь отдохнуть в придорожном кабаке.

— Ну, давай, брат, за свиданьице! — Максим поднял стопочку водки.

Половой дотащил обильный заказ Павла, на что брат посмотрел настороженно:

— Деньги-то есть?

— Не боись, бабок хватит.

— Где ж ты так разжился?

Паша вовсе не собирался раскрывать все карты и приврал:

— В ресторане служил, официантом.

— Халдеем, значит, — погрустнел брат.

Паша пропустил подначку мимо ушей — обижаться не на что, сам баки вкручивал.

— А хоть бы и халдеем, что с того?

— Я-то думал, ты вслед за мной, в пролетарии, в металлисты пойдешь…

В металлисты Паша подался с самого начала, но платили у Гужона мало, а новые дружки научили широко гулять, вот и закончилась его рабочая жизнь, а началась рисковая и лихая.

— А какой смысл? Ты вот пошел, слесарь не из последних, а в деревне у братьев подъедаешься.

Максим вскинулся:

— И ничего не подъедаюсь! По хозяйству помогаю, слесарю на сторону!

— А чего же не в Питере?

Брата аж перекосило:

— Убег.

— От кого???

— От ЧеКи.

Пашка захохотал так, что на них обернулись немногочисленные посетители:

— Ну ты даешь! От своей пролетарской власти?

— Да какая она своя, — выдавил сквозь зубы Максим и полез за табаком. — Мы уполномоченных избрали, чтобы наши нужды донести, а большевики все гайки закручивали. Так большинство наших потребовало созыва Учредительного собрания, а они ЧеКу натравили. Обыски пошли, аресты. На первое мая митинговали, особенно в Колпино, Ижорский-то завод вообще встал, а людям есть надо и семьи кормить!

Максим всунул самокрутку в рот и принялся хлопать по карманам в поисках спичек, но Паша достал свою зажигалку и щелкнул ей под носом у брата.

— Так эти… — Максим выпустил дым и проглотил лезшее на язык слово, — стреляли в рабочих!

— Да ну???

— Вот тебе и «да ну»! Ну, мы как услышали, так забастовали, с нами путиловцы и арсенальцы. Да только забастовку придавили, а уполномоченных по тюрьмам.

— Круто пролетарская власть берет, как при царском режиме!

— Меня предупредить успели, сюда подался. Впрочем, рано или поздно все равно пришлось бы.

— Это почему? — подлил брату в стопку Паша.

— Голодно в Питере, работали, почитай, вполсилы, ну и получали так же, если вообще получали. У нас с завода половина по деревням разъехалась, и на других заводах так же.

Братья выпили еще, закусили грибками и соленым огурчиком.

Паша загрустил — он тоже рванул в деревню не от хорошей жизни.

А ведь так здорово все шло!

Тот каторжный, которого он приволок на хазу, стронул привычный уклад. Розга, как знали Пашу Малаханова московские деловые, уже с мая прошлого года присматривался к анархистам — их повылезало как собак нерезаных, а все их группы носили громкие названия вроде «Лава», «Немедленные социалисты», «Смерч», «Борцы», «Коммуна», «Буря» и так далее. От митингов анархисты перешли к печати литературы, от литературы — к созданию боевых групп, от групп — к захвату особняков и уплотнению прежних владельцев. Особенно пышным цветом расцвело все после октября, от установления в Москве советской власти до переезда правительства из Питера.

Паша аж зажмурился, вспомнив, как они «разгружали» особняк на Гончарной — само здание захватили анархисты и чуть было не уничтожили всю буржуазную роскошь. Хорошо Розга и деловые подоспели вовремя и сумели убедить раздухарившихся борцов за безвластное общество, что одежду, столовое серебро и мебеля можно продать и таким образом получить средства «на революцию». Львиная доля вырученного, разумеется, анархистам не досталась, тем более, что они даже не узнали о найденных в доме драгоценностях.

Всю зиму Розга шатался по этим особнякам, надеясь встретить того каторжного. Зимой анархисты кое-как объединились в федерацию, о чем пропечатали все газеты. Работать стало проще: одно дело заявить, что реквизицию проводит неведомая анархистская группа, а другое — что Московская федерация.

Как тогда, в «Мартьяныче».

В знаменитый московский ресторан в подвалах Верхних торговых рядов они ввалились честь по чести, с отпечатанным мандатом, от вида которого метрдотель некоторое время хватал ртом воздух.

— Граждане! — громогласно объявил Дьяк, когда при виде вооруженной группы умолк небольшой оркестрик. — Мы представляем Московскую федерацию анархистских групп! Сегодня мы пришли выполнить свои идейные требование! Прошу всех сдать деньги и драгоценности и не препятствовать обыску!

Сговорчивости публики очень способствовали то ли зверская рожа Дьяка, которую пересекал криво заживший шрам, то ли нацеленные в потолок револьверы в руках тридцати налетчиков.

Широко улыбаясь, Розга ходил между столиков, подставляя отобранный у официанта поднос, на который московские буржуи складывали лопатники и бабки, снимали с пальцев фондели и собачки, а их дамы расставались с красным товаром и сверкальцами.

Дьяк тем временем выгреб из кассы ресторана полмиллиона рублей, а потом роздал всем брошюрки, которые они прихватили в клубе анархистов, сделал ручкой и весь хоровод свалил без единого выстрела.

А брат еще спрашивал, хватит ли денег на трактир.

Но с правительством в Москву переехала ЧеКа, сразу же взявшись за устранение конкурентов. А то кому понравится, что грузин, хозяин чайной, и его работники начали палить в чекистов, не делая различия между ними и налетчиками? Да еще угробили одного, за что ЧеКа расстреляло пять человек «за убийство, спекуляцию оружием, вымогательство и дикий разгул».

Краник прикрутили и довольно жестко. В конце марта, прикрывшись именем члена ВЦИК анархо-коммуниста Федора Горбова и подложным ордером Моссовета, анархисты и примкнувшие деловые конфисковали у товарищества «Кавказ и Меркурий» запасы опия и продали их. Но буквально через три дня по клубам прокатилась оглушающая новость — ЧеКа арестовала Горбова! Члена ВЦИК! Потом его, конечно, отпустили, но сам факт показал, что времена меняются.

Однажды в марте Розга зашел в особняк Цетлиных на Поварской. С балкона над входом свисало черное полотнище с белыми буквами «Клуб анархистов», внутри было существенно чище, чем в прочих клубах, обстановка пострадала меньше — горели великолепные матовые люстры, но окна плотно закрывали шелковые гардины. В щелку между ними Розга заметил, что около дома шляются странные люди, а присмотревшись, понял, что они промеряли шагами расстояния до ближайших зданий, определяли, какие входы и выходы есть в доме, где проходные дворы, которыми обитатели «клуба» могут удрать…