Приазовье (СИ). Страница 18

Июнь 1918, Таганрог

За Мариуполем пришлось оставить последнюю тачанку в греческом селе и далее путешествовать пешком — новоспасовские к себе на родину, а Голик, Задов, Лютый и я дотопали до Азовского моря и в хуторе Широкий сторговались с рыбаками довезти нас до Таганрога — я надеялся найти там кое-кого из анархистов или даже большевиков, чтобы установить связь с Артемом.

Можно было добраться и по суше, вдоль Миусского лимана, но там ждали неизбежные патрули, заставы, проверки, не считая шансов налететь на обычных грабителей. От них мы бы наверняка отбились (еще бы, четверо бойцов да с револьверами), но излишняя пальба непременно вызвет совершенно ненужный интерес к нам со стороны властей, неважно, донских, немецких или гетманских.

А так — солнце, лето и море. Впервые за долгое время получился день отдыха, и мы все либо отсыпались, пока баркас неспешно шел под парусом, либо умиротворенно любовались Меотидой.

Утреннее солнце с востока било в глаза, море сверкало. Но пока мы шли, оно несколько раз менялось — от штилевой голубизны до глубокой синевы под свежим ветром, от крупной зыби до игривых барашков, от клочьев пены до кисеи теплых брызг.

Встречались нам другие баркасы, хозяева издалека приветствовали друг друга — здесь все знали всех, рыбачили на одних и тех же банках, продавали улов на одних и тех же базарах, строили лодки у одних и тех же мастеров.

А мы наслаждались нежданным покоем и загорали.

Уже в ночи баркас ткнулся в берег, хозяин с матросом при нашей помощи выволокли его на песочек, после чего все дружно постучались к хозяйскому куму. К моему удивлению, тот даже не подумал возразить, когда к нему на ночлег вперлись шесть человек. Ну да, морское братство — сегодня тебя притерло к моему берегу, завтра я у тебя найду крышу от непогоды.

В Таганрог, лежавший совсем недалеко, с утра отправился Лютый — ознакомиться с обстановкой и поискать старые связи, но буквально через два часа он примчался обратно и впихнул в мазанку… Гашека!

— Ты же… — ахнули мы, считавшие, что Ярослав давным-давно находится на советской территории, а не здесь, где в случае опознания его может повесить любой немецкий комендант.

Он только плечами пожал — так вышло.

— А как же ты?

— Выдавал себя за немецко колониста, идиота от нарождения.

Швейковщина какая-то, но вот в русском языке Гашека произошел качественный скачок, он заговорил вполне бегло и почти чисто. Видимо, сильно приперло.

В отличие от потрясенного встречей Лютого, Гашек остался верен себе и нахватал по дороге еды — хлеба, копченой рыбы и оплетенную бутыль с вином литров на пять. У хозяина мазанки мы прикупили картохи, постного масла и всяких мелочей, так что стол получился вполне приличный.

Ярик рассказывал, как он дурковал и прикидывался, как его посадили на гарнизонную гауптвахту с немецкими солдатами, как военный врач орал «Этот молодчик думает, что ему поверят, будто он действительно идиот!», но сбавил обороты после эпической сцены в сортире, когда Гашек скомандовал «Встать! Смирно!»

Товарищи ржали до слез, а я радовался, что для бессмертного «Швейка», похоже, материала наберется гораздо больше.

— Ладно, рассказывай, что тут творилось, с кем связь есть…

Еще до немцев, при Донской советской республике, большевики разоружили отступивший в Таганрог отряд Маруси Никифоровой, а ее саму арестовали и вознамерились судить. Но малость просчитались — не только анархисты, но и левые эсеры встали за нее горой, даже Антонов-Овсеенко прислал телеграмму в поддержку. Почти все свидетели выступали в ее пользу, так что суд постановил не только освободить Марусю, но и вернуть отряду оружие.

— Так, а дальше?

— Немцы пришли на самом начатку кветня, мая.

— А советские?

— Отступили по морю, в Ейск. Много лодий.

Куда делась Маруся — неизвестно, скорее всего, ушла с красными на другой берег. Там, в Кубанской области корниловцы вовсю устанавливали контроль над казачьими землями, разрезав силы большевиков надвое — часть отступила на Тамань и Черноморское побережье, другую оттеснили до Ставрополя. Красные временами бодались с немцами, но вяло — войск у Советов полно, но с организацией и толковым командованием беда.

А в самом Таганроге и вокруг стояли два полка германского ландвера, несколько эскадронов баварской кавалерии и… остатки вюртембергских улан. А также малость артиллерии и несколько самолетов, летавших с поля недалеко от нас.

За пару дней в пригороде мы несколько раз выбирались в Таганрог, при каждой встрече с патрулями убеждаясь, что у нас на руках безукоризненно сделанные документы.

Но как же меня колбасило! Не от риска провала, а от вида серой формы и рогатых касок немцев! Да еще винтовки те же самые — «маузеры-98»! Накрепко впечатанный архетип, от карикатурного изображения в «Мальчише-Кибальчише» до жутковатого в «Иди и смотри» — так выглядит враг! Причем они оказались тут внаглую, нахрапом — даже по Брестскому миру зона оккупации ограничивалась Екатеринославской губернией, из которой Ростов и Таганрог уже лет шестьдесят как передали в Область Войска Донского. «А мы не знали», ага, как же. Очень хорошо росточки будущего Рейха заметны, если знать, куда смотреть…

В Таганроге мы нашли нескольких старых товарищей из Гуляй-Поля и Новоспасовки, даже сумели провести нечто вроде собрания под видом пикника в Елизаветинском саду, сильно испоганенном недостроенным заводом по выпуску аэропланов. Заодно посмотрели, как вокруг ангаров суетились немцы из авиаотряда.

Порешили при первой же возможности нелегально возвращаться в район, взбодрить уже имеющиеся малые боевые группы и создавать новые, заниматься саботажем, сбором и сохранением оружия, конфискацией ценностей, а также совершать акты возмездия.

Первыми уезжали Голик и Задов — по отдельности, но оба на поездах, с комфортом. На прощание я обнял обоих:

— Смотрите, чтобы наши вас ненароком под откос не пустили!

Проводили, помахали и вместе с Лютым пошли в рыбацкую мазанку.

По улицам шатались немецкие офицеры, мелькали пикельхельмы, в серых полевых чехлах и без, сверкающие лаком, фуражки и где-то вдали мелькнула одинокая австрийская каскетка. Дамы и барышни «из общества» строили немцам глазки, господа вежливо приподнимали шляпы — все лучше, чем большевики, успевшие отметиться в городе террором.

Ночью нас растолкал хозяин:

— Хлопцы, там сосед с ночного лова вернулся…

— Вот радость-то… — пробурчал я, пытаясь продрать глаза и понять, какого хрена из-за такой новости потребовалось нас будить.

— Так корабли валом идут из Ейска, буксиры баржи тянут! Тральщики, транспорты!

— И что? — сонный туман в голове не давал врубиться.

— Красные идут! Кораблей пятьдесят! Это ж сколько народу, дивизия, не меньше!

— Точно дивизия?.

— Точно! Баржи-болиндеры, каждая человек по восемьсот вмещает!

— Хто боиться, тому в очах двоиться, — зевнул Лютый. — Бреше вин.

— А если нет, Сидор? — я наконец сел на топчане, спустив босые ноги на земляной пол. — Ярик говорил, что красные как раз в Ейск отступили. Что, если решили обратно вернутся?

— Так у ных из нимцямы мыр, щоб им обом повылазило.

— С Россией мир, с Россией! А эти — Кубано-Черноморская республика, они мир не подписывали!

Понемногу я расчухал — если это действительно красные, а кроме них вроде быть некому, то они наверняка высадятся где-нибудь в округе, если не в самом городе. По нашим прикидкам у немцев в Таганроге и вокруг наберется тысячи три, не больше, но это войско качеством куда выше. Так что светит серьезный такой замес, попадать в который обывателем крайне некстати, обе стороны могут грохнуть ненароком в ходе боев или последующей зачистки победителями.

И куды крестьянину податься?

Союз пролетариата и беднейшего крестьянства

Июнь 1918, Тверская губерния

Вот кого Паша Малаханов совсем не ожидал увидеть в родной деревне Коломно — так это своего старшего брата Максима, давным-давно осевшего в Питере.