Главный подонок Академии (СИ). Страница 20

— Шульц, теперь ты!

Эрику досталось больше всего: Дамиан не обманул — его приложили лицом о стену так же, как и он меня. Он сверлит меня ненавидящим взглядом и делает шаг вперед.

— Стой, — спокойно произносит Илай. — Ползи.

— Илай, но я…

— Покажи, на что ты готов, чтобы задержаться здесь. Ползи.

Шульц медлит, затем едва заметно дергает шеей и начинает опускаться.

— Не надо! — выкрикиваю.

Это слишком.

Человеческое достоинство не терпит, когда его топчут так открыто. Белорецкому, конечно, наплевать — чужая гордость для него лишь развлечение.

И ему невдомек, что Эрик жестоко отомстит мне при первой же возможности.

Сегодня Илай защищает меня под эгидой чести Альдемара, а завтра он оставит меня наедине с разъяренным зверем, сказав, что «передумал».

— Не нужно ползти, — добавляю тише.

Мое снисхождение не находит отклика в отекшем лице Эрика, и даже сейчас мне кажется, что он лапает меня своим взглядом. Мерзость!

— Свою вину осознал, прошу прощения, — цедит недружелюбно.

— Извинись за каждое сказанное слово, — слышу свой голос.

— Я не помню, что говорил. Просто прости.

— Мм, я напомню: что я сука? Что я буду прыгать на твоем члене? Что сяду тебе на лицо? — загибаю пальцы. — Еще было что-то про мои сиськи, напомнишь?

С каждой моей фразой Белорецкий мрачнеет. Будто притянутый моим эмоциональным всплеском, он оставляет сцену и садится рядом, справа.

— Повтори мне в глаза, — требует.

— Я... Илай, я не знал, что Сафина с тобой… — суетится Шульц. — Больше я такого не скажу… клянусь.

Илай слушает скучающе, а затем кивает в сторону Шульца, будто боксерская груша:

— Хочешь его ударить?

— Нет… — верчу головой.

— Жаль. Фил?

— А я хочу, — Абрамов заряжает Эрику под дых, и едва успеваю зажмуриться прежде, чем тот скрутится напополам.

Какой кошмар!

— Прости за сказанное, — откашливается Эрик.

— Я прощаю, — заявляю поспешно.

— Не так быстро. Во время нападения Рената потеряла телефон, — вдруг произносит Илай.

— Я куплю ей телефон! Нет проблем! — заявляет Эрик.

— Ты отдашь свой. Сейчас.

— Понял, сейчас…

Трясущимися руками несчастный вынимает из кармана смартфон и пытается разобрать его, чтобы вытащить сим-карту.

— Прекрати! — разворачиваюсь к Белорецкому. — Мне ничего от них не нужно. Я их видеть не желаю!

Илай довольно улыбается:

— Так бы сразу и сказала, ведьма. Все трое — нахрен из моей Академии.

— Я не это имела в виду! — задыхаюсь от неожиданности.

— Отец убьет меня… — блеет Эрик. — Ты же обещал, Илай?!

— Да? Не припомню такого, — усмехается он. — Будете шуметь — ни в одно учебное заведение страны не поступите. Усекли?

Вопросы Илая ответов не предполагают. Он поднимается, снова берет меня за запястье и выводит прочь, оставляя остальных позади.

Выбравшись на пакостный моросящий дождь, он бросает мою руку и устремляется вперед. Еще бы: моя миссия развлечь его — выполнена.

— Зачем ты их отчислил? — нагоняю подонка. — Я не просила!

— Ты хотела вторую травму? — резко разворачивается, глядя сверху вниз. — Для симметрии?

— Они же извинились… А ты подставил меня.

— Ты прощаешь их только потому, что испугалась, Сафина. Делать поблажки — удел слабых, а я вторых шансов не даю.

— А как же приглашение на дебаты? — прищуриваюсь. — Разве это не второй шанс?

— Приглашение на дебаты — это старческая блажь Эстер. И да, чтобы ты знала: я дам тебе первый и единственный шанс убедиться, что в ораторском клубе тебе не место. А потом — ты тоже вылетишь, Сафина.

— Вылечу? За что?

— За что? За то, что ты кость в горле. Бельмо на глазу. Нефтяное пятно на морской глади.

Его безжалостные слова бьют больнее пощёчины.

— Зачем тогда было это представление? — роняю разочарованно.

На секунду мне показалось, что Илай помогает мне… Но это оказалось очередным спектаклем, где мы — глупые марионетки, а он кукловод.

— Я мразь. Забыла? — пожимает плечами.

— Да кто обидел тебя, Белорецкий? — выкрикиваю, непонимающе всплескивая руками. — Дай угадаю, тебя никто не любит?

— Любит, — его кадык дергается. — А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!

17. Хотя бы ты

Илай Белорецкий

— А ты чтобы не выползала из своей конуры до понедельника!

— И не выползу — лишь бы твоей морды нарциссической не видеть! — выплевывает Сафина и, сжав кулаки, шагает прочь.

А мне будто булыжник в затылок прилетает.

Лилит. Она всегда называет меня нарциссом.

Судорожно тяну воздух ноздрями — я сыт по горло проекциями и странными пересечениями двух параллельных вселенных.

Я еще не отошел от вчерашней дрочки на явственный образ проколотых сосков Сафиной, которая мерещится мне, стоит только закрыть глаза и воззвать к образу Ли.

Даже ее запах не выветривается из машины: утром я нюхал подголовник пассажирского сиденья, как псина, сорвавшаяся на помойку. Пришлось внепланово гнать в химчистку.

Жаль, Захарова туда не сдашь — я чувствую запах Сафиной даже от его свитшота, который надевала ведьма.

Злит ли это? Да я в лютом бешенстве!

Водиться с отбросами — последнее, что я готов себе простить. А прощаю я себе многое.

Тем не менее, ни один имбецил вроде Шульца не смеет своим грязным ртом комментировать ту, что принадлежит мне хотя бы в мыслях.

К счастью, это ненадолго. Я не наивный идиот, чтобы оставлять рядом криптонит, способный вывести из себя, а с появлением Ренаты я покинул зону адекватности.

Нужно выбросить ее отсюда как можно скорее.

Даже моя естественная потребность защищать перепала Сафиной по чистой случайности, подсознательно я желаю отыскать и выручить Лилит.

Задача оказывается сложнее, чем я подозревал.

— Чувак, мне нечем тебя порадовать, — сообщил мне Ян, когда мы стояли у сцены. — Безопаска передала, что слишком мало данных для поиска твоей Лилит.

— Ясно, — выдал сухо, а у самого кипяток по венам забурлил.

— Официальный ответ от форума тоже пришел: они по закону не имеют права раскрывать личности зарегистрированных пользователей, — пожал плечами Захаров.

Знаю. Поэтому я там и зарегистрировался, когда негласно стерли брата из памяти, будто смерть Гордея — позорное пятно в истории семьи.

Никаких разговоров, никаких эмоций, никакой вины. Была лишь гнетущая тишина, чужие соболезнования и повышенное внимание от прессы.

Родителям не угоден был «еще один сын, который не справляется». А я не мог так, я умирал вслед за ним. Я рыдал на похоронах, а потом каждый день у могилы, собирая вокруг стервятников-журналистов.

Конечно: Гордей Белорецкий, старший сын и главный наследник идеальной семьи, пошел по наклонной.

«Не выдержал тяжести привилегий» писали газетенки.

Только они не знали ни-ху-я!

Гордей любил жизнь. В его глазах никогда не было сомнения: он верил в себя и, что хуже всего, верил в людей, которые в итоге утянули его на дно.

Он был недостижимым идеалом.

В мире не существовало того, что не поддавалось ему: он всё схватывал на лету и вещал так, словно рождён для сцена, а люди тянулись к нему, как к свету.

Он умел шутить так, что мы всегда смеялись, и умел слушать так, что мне казалось — что мои слова действительно важны.

Дебатный клуб — его детище, и я костьми лягу, но в нем никогда не будет ни одного из тех, кто причастен к его смерти. Отбросов.

Гордей верил в меня. Заботился, поддерживал и наставлял.

А потом… оставил меня одного.

Тогда вместо того, чтобы услышать, родители отправили меня к психологам, посадили на антидепрессанты и вывезли за океан, будто учеба в чужой стране — то, что мне нужно, чтобы пережить потерю главного человека в жизни.

Только эмиграция не лечит пустоту, таблетки не стирают боль от потери, а так называемые специалисты не способны разделить невыносимую скорбь.