Золотая жила. Страница 4

– Моя думала, утонет, моя плохо, думала, кончится, – довольный удачным исходом говорил Байбал, положив руку на круп измученной лошади. – Дальше ити незя, конь отдых нада.

Путники согласились с проводником. Лошадь измучилась, сами устали, да и вечерело. Выбрались на сухое место, разгрузились, следовало развести костёр, просушить, что намокло в тюках, отремонтировать подпругу, приготовить ужин и устроиться на ночлег. Следовало отмыть и лошадь от налипшей грязи, не дело – оставлять животное в таком виде, после помывки к тому же облегчение обретёт.

Ночь прошла без приключений, не слышали шорохов и звериного присутствия, только две совы тревожили сон – несколько раз оглушали темноту то уханьем, то свистом с шипением, а то лающими звуками.

– Вот уж птица особливая, день спит, а ночью охотится, но зачем же кричит жутким голосом? – удивлялся, как проснулся, Крапивин.

Ему вторил Огородников:

– Да уж, волосы на голове дыбом встают, вопит, как демон.

– Не любит сова чужих, мы для неё пришлые, вот и проявляет недовольство, – просветил Свиридов. – Наверное, в беспокойстве, что мы посягаем на её добычу, коей питается – грызунами разного вида, а иные экземпляры и с зайцами справляются. Охотники те ещё, скрытные и бесшумные, и не услышишь, как над головой пролетит. А ежели напасть вздумает, так норовит в лицо клюнуть, глаза выцарапать.

– А чего, у нас в деревне с имя люди, бывало, печально встречались, – встрепенулся Федусов. – Не раз слышал, как на человека нападали.

– Да ну, Илья, скажешь тоже про такое, то ж быть не может, – возразил Крапивин, замахал на него руками.

– А вот и может, – стоял на своём Федусов. – С охотниками случаи бывали. Манком манят, какую живность, зайца или дичь, так сова и налетала, случалось, и голову за добычу признавали, так и лоб прикрыть не успевали. Вот так, не вру, правду рассказывали.

– Есть, есть такое, особо, если рядом с её выводком окажешься, а то и разорить гнездо кто взялся, так в таком разе насмерть птица в битве стоять будет.

– Надо же, что родитель за дитя стоит, значится… – удивился сказанному Крапивин, да и все остальные. – Выходит, спать ночью, голову-то прятать надобно от греха подальше.

– Надобно, Петро, надобно, особо коль засопишь или захрапишь привлекательным для совы звуком, – заулыбался Федусов, довольный, что убедил Крапивина и получил поддержку Свиридова.

3

Очередной день пути, как, впрочем, и последующий, ничем не были омрачены. Шли всё новыми долинами, перевалами, прокладывали тропы, открывая для себя неизведанные кем-либо доселе места, держа направление на юго-запад, так уж следовало держаться начертанию на берестяной коре, да и Карпухин по компасу сверялся со своей картой. Имевшаяся карта без подробностей, но давала обзор, общее представление о крупных реках и её больших притоках. Мелкие преодолеваемые речки и ключи Карпухин наносил на карту, и это уже более детально позволяло вырисовывать и видеть картину таёжного пространства.

Если ночь третьего дня прошла на речке Тутукан, это где-то в отдалённости за сто восемьдесят вёрст, но четвёртая ночь оказалась чуть ли не на половине пути всего намеченного путешествия. Пересекли речку Чалынка, а достигнув речки Кудукан, разбили лагерь для ночлега.

Ночь оказалась сумбурной, с недосыпом, от поднявшегося ветра качало стволы деревьев, иные скрипели, стонали, другие свистели берестой, шумели листвой, охало и ухало, огонь костра бросало из стороны в сторону, пригибало к земле, того и гляди какой язык пламени лизнёт путника или схватится за сухие ветки, приготовленные для поддержания очага. Опасность возгорания тайги заставила убавить пыл костра, принизить его жар. Поочерёдно поднимались, осматривались, дабы не допустить беды, ждали рассвета.

И утро наступило.

– Видел ветра, но что б так, впервые, благо мы все в здоровье справном, а будь человек худосочный, так снесёт и стащит куда не следует, помнёт в момент, – удивлялся Огородников. – Это ж надо какова мощь, стволы елей косо клонит, того и гляди сломает дерево.

При этом руками и телом изображал как умел мощь воздушной стихии.

– Чего там, то ещё не ветер, вот у нас, на амурской земле, бывало, ураганы поднимались, так деревья с корнями вырывало, идти невозможно, сносит человека супротив воли, хоть змеёй ползи, а оно всё одно сносит, – заметил Парамонов.

Задумался, по нему было заметно, вспомнил свои родные места, родных, близких, рукой провёл по затылку, скользнул ею по щеке и бороде.

– Чего ж тебя, Кирилл, с тех краёв сюда забросило, не уж буря занесла? – ухмыльнулся Новицкий.

– Жизни лучшей захотелось, вот и покинул дом родительский, прослышав про самородки сибирские. Всяк человек в поисках, одержимость в головах витает, вот и я туда же. А оно и все мы тут надежду желанную питаем. Повезёт, может, найдём речку золотую, поймаем удачу обеими руками, так и судьбу свою поправим. Нужда в том больно назрела, уж как назрела, выразить не знаю как. – Парамонов хлопнул обеими руками по коленям.

– Дай бог найти, – вздохнул Новицкий. – И Сибиряков был бы доволен, уж как был бы рад, и нас в накладе не оставил, извлекли бы выгоду, приложим старание – и станется всем в прок, непременно станется, – обвёл всех взглядом, чтобы найти в каждом взгляде надежду и одобрение.

– На всё воля Господня, а вот возьмёт и ниспошлёт удачу… – мечтательно промолвил Парамонов.

Все промолчали, но, видать, согласились с Новицким и Парамоновым и так же, как и они, окунулись в мечты открыть на далёкой новой речке золотые пески.

Однако наряду с заветной мечтой в голове Парамонова витала и родная земля, вслух и заговорил о ней:

– А леса-то у нас не такие, не схожи со здешними, куда богаче и бескрайнее, без гольцов. И кедр крупный и сосны могучие, чёрной ёлки великое множество, что в Сибири пихтой значится, орехов тьма. А зверь-то, зверь особенный – лоси и тигры, куницы, соболя отменные, фазаны водятся.

– Фазаны, говоришь, сам-то их видал или мясо есть пробовал, каково оно? – спросил Федусов.

– А то, мясо нечета глухарю и пользительное, а разновидностей ажно несколько. Неблизко от поселений, правда, водятся, да и охота за ними своеобразная. Сам не ловил, отец всё больше промышлял, охотник заядлый был, с пристрастием леса ногами мерил, кое-чему и меня учил.

– А почто изрёк, был, помер, что ли?

Парамонов опустил глаза, уперев их на носки обувок, вздохнул и ответил:

– Тигр задрал… Не дожил батя свой век по положенному для человека сроку, дикий зверь его жизнь остановил…

– Это как же так приключилось? – Огородников глянул на Парамонова, ждал, что тот ответит, обратили внимание на вопрос и все остальные.

– Пошёл-то один, без напарника и не на тигра вид имел, а на птицу, вот на этого фазана, будь он неладен. Два дня ждали, не возвращался, худое заподозрили. Отправились трое охотников, и я с ними в предполагаемое место, и нашли быстро, вот только тело порвано напрочь, особо горло разодрано, кровища – глядеть страшно. Куда там до села нести, тут и похоронили, сверху каменьями заложили. Не сожрал тигр тело, оставил и ушёл. Так по следу за ним целый день ходили, выследили и убили мужики его. А как разглядывать начали, так понятно, в чём причина, почему напал на отца – ранее кто-то его ранил, и крепко шкуру подпортил, вот и затаил злобу на человека, ожесточился. Обычно зверь не кидается, пройдёт мимо человека, главное – ему боязнь не выказывать, а побежишь, так разом бросится. Ты его не трогаешь, спину не кажешь, так и он смиренность и осторожность проявит. А тут так вот, желчь затаённую на отце выместил…

– Всё крупное зверьё таковое. Вот и медведя нашего таёжного взять, так и он озлобляется, если поперёк жизни его пойдёшь, – заметил Огородников.

– Не нада медведь говорит, ты говорит, я говорит, медведь пришла, не нада говорит, – встревожился Байбал, замахал руками, призывая тем самым не поминать таёжного зверя.