Тень Элларии. Страница 36

Чем дальше я читал, тем яснее осознавал уникальность этих женщин. Неизвестно, откуда возник их дар, но путь, которым они шли, поражал. Ведьмы черпали силу не из себя. Они впитывали энергию природы, считая использование собственной души прямой дорогой к гибели.

Благословения, очищение… На этой главе я застрял надолго. Ведьмы могли очищать и укреплять чужие души, чтобы тело крепло и продолжало жить, словно никакая болезнь никогда и не существовала. Смертельно больные поднимались на ноги не потому, что их плоть латали, а потому, что изнутри исчезали гниль и надлом, не дающие миру удерживать их здесь. Я поджал губы и невольно отвёл взгляд от книги к узкому окну, за которым колыхались цветы, впитывая дневной свет. Виолетта… Неужели… При дворе действительно может быть ведьма? Настоящая. Придворный лекарь, советница, кто-то, кто годами остаётся в тени. Вот почему её душа была такой сильной? А может, ведьма способна поддерживать саму себя, очищая собственную суть снова и снова?

Я тут же отмёл эту мысль. Нет. Вряд ли. Виолетта искренне удивлялась даже самому примитивному колдовству, которое я показывал. Благословения же — это проявления сложные, выверенные, требующие вытягивания жизненной силы извне, из мира, из природы, иногда из других существ. То же самое и с проклятиями. Это не то, что можно скрывать годами, не выдав себя ни разу.

Я перебрал десятки книг. Страницы шуршали под пальцами, чернила местами были выцветшими, а местами — свежими, будто кто-то касался этих знаний совсем недавно. За долгие дни в храме я пытался повторить хоть что-нибудь из описанного. Мне даже удалось впитать энергию из цветка. Правда, лишь с сотой попытки. Лепестки дрогнули, цвет стал тусклым, и растение иссохло у меня на глазах, превратившись в сухой ломкий остов. Внутри меня что-то неприятно сжалось, словно я сделал шаг туда, куда идти не следовало.

— Вот и цена, — пробормотал я сам себе, отдёргивая руку. — Ничего не даётся просто так.

Я попытался иначе. Не тянуть, а слушать. Не забирать, а позволять течь. Сел на холодный каменный пол, закрыл глаза, положил ладони на старые плиты, пропитанные вековой силой. Дышал медленно, размеренно, стараясь не думать о результате. Иногда казалось, что я улавливаю что-то… Едва заметную пульсацию, как сердцебиение под кожей мира. А иногда — ничего. Тогда я открывал глаза и вставал, снова хватаясь за книги.

— Ты слишком привык брать, — говорил я вслух, потому что тишина здесь казалась чересчур плотной. — А если попробовать иначе?

Я экспериментировал с мелочами. Заставлял пыль в луче света кружиться не силой, а направлением. Пробовал согреть камень, не создавая огня, а лишь ускоряя движение энергии внутри него. Иногда выходило, иногда нет. Несколько раз меня накрывало истощение — такое, что приходилось лежать на полу, глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось.

Чем дольше я оставался здесь, в одиночестве и тишине, тем чаще на меня накатывали эмоции. Это было остаточное, зудящее влияние Виолетты, которое я так и не смог вытравить. Отвлечься было не на что. Не было чужих голосов, дорог, боёв и постоянного движения. Только я, книги и мысли, от которых раньше я бежал. Я всё яснее понимал: я не хочу губить что-то невинное ради силы. Я знаю, как это делается. Теперь знаю точно. Но знание не равно выбору. Если внутри меня ещё осталось хоть что-то живое, я не хочу это осквернять.

Иногда я ловил себя на том, что разговариваю с Уро, хотя тот молчал, свернувшись где-то поблизости или слившись с моими потоками.

— Если бы ты была здесь, — тихо сказал я однажды, не открывая глаз, — ты бы сказала, что я делаю глупости.

Ответа, разумеется, не последовало. Но где-то в самой глубине я почувствовал странное, болезненное согласие с собственными словами.

Глава 22. Виолетта

Я никому не сказала о том, что услышала у дверей королевского кабинета. Ни матушке, ни Корнелиусу, ни тем более придворным дамам, которые и без того ждали любого повода, чтобы разобрать мои слова и выражение лица по косточкам. Тайна легла тяжёлым грузом где-то под рёбрами, и с каждым днём я всё отчётливее чувствовала, как она влияет на меня: движения становились резче, сон — поверхностным, мысли чересчур быстрыми и цепкими. Я была на взводе, но старалась не позволять этому прорваться наружу. При дворе слабость чуют мгновенно.

Вместо этого я сделала то, что умела лучше всего в последние месяцы: взяла себя в руки и продолжила укреплять позиции. Если уж меня собираются использовать как фигуру в чужой партии, я, по крайней мере, должна понимать правила игры. Я начала чаще бывать в библиотеке, задерживалась там дольше обычного, разбирая хроники, торговые договоры, старые решения совета и отчёты по поставкам и налогам. Имена, которые раньше скользили мимо сознания, теперь обретали вес и смысл. Я узнавала, кто из лордов склонен к осторожности, кто — к резким шагам, кто слишком зависим от внешней торговли, а кто, наоборот, мечтает о военных решениях, но боится сказать это вслух.

Я стала чаще появляться на приёмах не как украшение зала, а как внимательный слушатель. Подмечала интонации, задерживалась рядом с теми, кто обычно говорил с советниками короля, аккуратно, без напора, будто из праздного любопытства задавала вопросы.

Особенно важно для меня было заручиться расположением самих советников. Не всех сразу… Это было бы невозможно и выглядело бы подозрительно, но тех, кто привык мыслить холодно и далеко вперёд. Я не спорила с ними, не пыталась демонстрировать осведомлённость, которой ещё не обладала, а сосредоточенно слушала и запоминала. Иногда задавала уточняющий вопрос, иногда соглашалась, позволяя им говорить больше. Людям нравится, когда их считают умными. И я училась этим пользоваться, пусть в душе всё ещё было непривычно от собственной собранности и расчётливости.

При этом я старалась держаться так, будто всё происходящее — естественный этап моего взросления, а не паническая попытка подготовиться к удару, который я уже видела в тени. Каждая улыбка короля за ужином, каждый взгляд Корнелиуса, каждый разговор о восточных поставках отзывались напряжением, словно я всё время балансировала на тонкой грани. Иногда хотелось сбежать в сад, спрятаться среди деревьев и позволить себе хотя бы несколько минут быть той самой девочкой, которая верила, что жизнь может сложиться иначе.

Но я должна научиться жить в этом мире.

Вызов к королю пришёл внезапно, без предварительных намёков и обходных разговоров. Слуга появился у дверей моих покоев ровно и почтительно, но его тон не оставил пространства для отказа или отсрочки. Король желал видеть меня немедленно. И не одну.

У входа в кабинет меня ждал Корнелиус. Он стоял, небрежно опираясь плечом о колонну и скрестив руки на груди. Заметив меня, он лениво улыбнулся, чуть склонил голову в приветствии.

Я мгновенно поняла, о чём будет разговор…

Я слабо улыбнулась в ответ. Присутствие принца действовало странно успокаивающе, словно рядом был кто-то, кто по умолчанию не позволит этому миру раздавить меня окончательно.

Кабинет короля встретил нас привычной строгостью: тёмное дерево, тяжёлые гобелены, стол, заваленный бумагами. Король Ланкастер выглядел собранным и отстранённым. Всё, что он собирался сказать, уже давно решено и теперь лишь ожидает правильной формулировки.

— Садитесь, — произнёс он, не тратя времени на любезности.

Мы подчинились. Я выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях. Корнелиус же уселся чуть развалясь, закинув ногу на ногу, будто нарочно подчёркивая контраст между нашим положением и его отношением к происходящему. А знает ли он о происходящем? Он ведь был не глуп, мог догадаться…

Король некоторое время молчал, перебирая бумаги, словно давая нам возможность собраться с мыслями. Затем поднял взгляд.

— Я не стану ходить вокруг да около, — сказал он ровно. — Ситуация требует прямоты.

Я кивнула. Горло сжалось, но я не позволила себе ни одного лишнего движения.