Хозяин теней 8 (СИ). Страница 47

И Воротынцев начал гадить, где мог и как мог, не переступая при том черту.

— Я как-то спросил деда, что случилось тогда, но он просто глянул, — Мишка поёжился. — И велел не забивать голову лишним. Поэтому вряд ли он с кем-то делился… хотя… он ведь знал, что я не Воротынцевской крови? Может… нет, всё-таки поговорить стоит.

— И мне кажется, разговор пойдёт легче, если Воротынцевым предложить что-то взамен, — сказал я. — Что? У них ни к тебе, ни к нам, ни к власти нет любви особой. Поэтому за идею они откровенничать не станут.

— Разумно, — Слышнев покрутил крестик. — Полагаю, я найду, что предложить.

Вот и славно.

Нет, любви к Воротынцевым у меня особой нет. Всё-таки нынешние пытались Мишку прибить сами, без всяких там советов и интриг, но дело — это дело.

Глядишь, и найдутся там какие дневники семейные или записи, или легенды хотя бы. А значит, отпускаем. И я повернулся к доске.

— Итак, учёба закончилась, Воротынцев умер, а отец уехал домой, где тихо жил.

— Не совсем верно, — поправил Тимофей. — Сперва отец уехал, почти сразу после выпуска. А Воротынцев остался. Он позже погиб, где-то через полгода.

— Он погиб, а отец жил себе и не тужил, клепал артефакты…

Я едва не ляпнул «и детей», но вовремя прикусил язык. Всё-таки иногда стоит помолчать.

— Продолжал изучать теней… и у нас получается пауза.

Пауза продолжительностью в несколько лет.

— Он сотрудничал с университетом, — тихо произнесла Татьяна. — Он стал известным мастером. Ездил читать лекции…

И подозреваю, что не только их.

Так что это затишье было оправдано. Хотя всё одно не очень понимаю. Это ведь не год и не два. Дольше, гораздо дольше. Сколько там Тимохе на момент прорыва в доме Громовых было? Десять? Плюс беременность. То есть, получается, полтора десятка лет отец сидел тихо, как мышь под веником, и занимался своей наукой?

— Дед позволил организовать лабораторию, — Тимохин голос был спокоен, слишком спокоен, чтобы поверить. — Если поначалу он пытался понять, чем отец занимается, то потом перестал лезть в его дела. Оружие тот делал, амулеты, которые были лучше обычных. И довольно.

Ну да, классический конфликт умных и сильных.

А папенька наверняка обиделся, что его неземной талант используют для вещей столь примитивных.

— На ту сторону отец заглядывал редко…

— Не думаю, — я покачал головой. — Скорее уж он хотел, чтобы все так считали. Если он уже во время учёбы выходил на охоту, то и после не оставил бы. Он ведь где-то добывал теней. То есть что-то ему приносили и родные, но вряд ли он при его честолюбии довольствовался малым.

А вот затеять игру, о которой никто, кроме него не знает, дело иное.

Его самолюбие тешил бы факт, что он провёл и деда, и прочих родичей. Они думают, что добывают для него материалы? Пускай. Он сам найдёт то, что нужно, не привлекая особого внимания. Кто там, дома, считает, скольких теней он примучил.

— Тим, а тут другой вопрос. У него была тень?

— Нет.

— Почему?

— Насколько знаю, он был слабым.

Вот тут ошибаются. Причём все.

Не был он слабым.

Совершенно точно не был. И если даже я мальчишкой одолел крухаря, мало понимая, что вообще делаю, то и отец бы справился. Да ладно, он бы и с чем покрупнее справился. И отловить тень сумел бы, и…

— Не знаю, — кажется, Тимофей пришёл к таким же выводам. Уж больно выражение лица озадаченное. — Дед говорил, что отец слишком слаб. Я верил.

Ну да, деду нельзя не верить. Да и зачем сомневаться-то?

И почему я сам полез выяснять? Хотя. Да. Из-за Анечки, точнее из-за сказанного ею. Тот момент, когда у отца потребовали книгу, а он сказал, что та в доме. И что выйти в дом он не может, потому что без тени утратил свою способность.

Это было ложью.

Мы ведь вышли из дома к темнице и наоборот. И отец смог бы. Там, в подвале, он ведь для себя лабораторию оборудовал, тихое тайное место, закрытое ото всех. И проход оборудовал. Так что насчёт возможностей он точно лгал. А насчёт тени? Её не было изначально? Или он просто воспользовался её отсутствием как предлогом? И важно ли это вообще? Может, я просто в мелочах вязну? В тех, которые не имеют значения? Потом подумаю.

— Ладно… тут отец себе живёт, работает, изобретает. И не только он. Тань, звонокпомнишь? Он разговаривал с кем-то из своих. С кем-то, кого называл Сократом. Полагаю, из Философов…

Десять лет — это много.

Этого хватит, чтобы вчерашние юнцы заняли место в обществе. Обзавелись семьями. Интересами. Сплотились, а они сплотились… и дальше что? Начали набирать новых соратников? Не тогда ли маленький кружок начал превращаться в нечто большее? Идейное? Гранд-мастер и мастера.

Подмастерья.

Ученики.

Раковая опухоль тоже поначалу растет неспешно, зато потом хрена с два её выковыряешь.

— Позвольте, дальше я, — Карп Евстратович поднялся и протянул руку. И Татьяна молча вложила в неё мел.

Рядом с именем Воротынцева появилась дата, привязывающая его к хронологии. Почерк у Карпа Евстратовича другой, нервный, угловатый. И буквы кренятся вправо. Зато голос ровный.

— Воротынцев стал первым в череде смертей. Правда, мор начался далеко не сразу. Следующим ушёл Игнат Михайлов.

А я помню фотографию. Имена — нет, а фотографию — да.

— После учёбы он переехал в Виленское воеводство, где открыл аптечную лавку, что для артефактора несколько странно. Михайловы — род не самый богатый, на учёбу отпрыску они брали заём в банке, но тот был погашен весьма быстро.

— Кем? — уточнил Слышнев, чуть сдвигаясь, чтобы лучше видеть.

— Увы, за давностью платежные ведомости не сохранились. Главное, что Михайлов мог бы неплохо устроиться и в столице. К примеру, в тех же Воротынцевских мастерских, где проходил практику. Или открыть собственную, что, конечно, потребовало бы вложений, но я поговорил с ректором. Он помнит Михайлова как весьма талантливого юношу. У него вполне получилось бы работать самому.

Но он зачем-то отбыл в это самое Виленское воеводство и открыл аптеку.

Даже для меня это выглядит странным.

— А спустя год после смерти Воротынцева в селе Никотинское случилась эпидемия брюшного тифа. И Михайлов зачем-то направился в это село. По официальной версии повёз лекарства. И довёз. Однако заразился и умер.

— Дарнику нужно постараться, чтобы умереть от банального тифа, — сказал Николя, хмурясь. — Да, болезнь опасная, и человек обычный, безусловно, имеет все шансы не перенести её. Но дарник? Дарники — это никак не обычные люди. Ему и заразиться-то сложно. Нет, если дар слабый, а человек измождён, скажем, постоянной тяжёлой работой…

В аптеке?

Сомневаюсь.

— Он слёг на третий день по возвращении, отослав прислугу и запретив вызывать целителя. Мне передали отчёт жандарма, которого вызвали засвидетельствовать смерть. В то лето стояла неимоверная жара, труп… весьма быстро испортился. Его похоронили на местном кладбище.

— А родные?

— Позже прибыли на похороны, но ничего менять не стали.

Ни требовать расследования? Вдруг этого Михайлова отравили? Ни проверять, похоронили ли того, кого должно? Ни вообще… как это?

— Острожин погиб ещё через год. Он уехал в Вологду, где открыл собственную…

— Аптеку? — не удержался Орлов, за что получил тычок в бок от Демидова и укоризненный взгляд от Шувалова.

— Мастерскую, — Карп Евстратович позволил себе улыбку. — Он делал артефакты для охотников, хозяйственные и прочие, из числа простых. Порой брал заказ начто-то и посложнее. Женился. Жена родила дочь. После её рождения Острожин зачем-то записался в ватагу вольников. По словам жены хотел заработать на приданое дочери.

Походами на ту сторону?

Талантливый артефактор? Даже если не талантливый, а просто умелый? Сомнительный план. Для человека, который умом не отличается, вполне себе годный. Но этот Острожин как раз из числа умников.

— Погиб он, правда, не на той стороне. На местечковой фабрике случился взрыв. Паровой котёл жахнул, погибли многие люди, а уж на месте и прорыв назрел. Не сказать, чтобы большой, но жертв добавил. Острожин среди них. Ватажников тогда привлекли, чтобы ограничить зону прорыва, отловить мелких теней, чтоб по городу не разбежались. Никто не ждал крупных тварей.