Жуков. Время наступать (СИ). Страница 23

— Красные — звери, — любила талдычить его мать. — Они убили твоего отца. Они разрушили нашу жизнь. Никогда не забывай этого.

Воронцов этого не забыл. Красных он ненавидел всей душой, но в последние годы, работая с немцами, слушая выступления фюрера, призывавшего очистить Россию от «жидобольшевизма», глядя, как они обращаются с евреями, он начал сомневаться.

Не в необходимости освободить Россию от большевиков, а в том, что именно немцы принесут ей свободу. Впрочем, сомнения — это роскошь, которую агент СД не может себе позволить. Он получил задание. Он его выполнит. И будь что будет.

Поезд набирал ход. Берлин остался позади. Впереди была Варшава, Минск, Москва… Из столицы Генерал-губернаторства пришлось ехать в жестком вагоне, прицепленном к военному составу, а сойти — в нескольких десятках километров от Минска.

Сойдя на безымянном полустанке «инженер-путеец» впервые за два десятка лет вдохнул воздух Родины, и сразу почувствовал разницу с тем, что жил в его памяти. Воздух здесь был другим — пахло гарью, сырой землей и чем-то сладковатым, что он не смог сразу определить.

Повсюду были видны следы недавних боев. Разрушенные здания, закопченные стены, немецкие патрули, редкие прохожие, жмущиеся к стенам. У прибывшего сразу же проверили документы. Фельдфебель полевой жандармерии угрюмо осведомился:

— В Минск следуете, герр Вебер?

— Так точно, господин фельдфебель, — откликнулся тот. — Для восстановления путей сообщения.

— Поторопились, герр инженер… Минск еще у русских… Обратитесь в комендатуру.

Обращаться в комендатуру, «герру инженеру» не пришлось. Возле сгоревшего станционного домика его ждали. Высокий, сутулый человек в штатском, с лицом, изъеденным оспой, подошел, спросил вполголоса по-немецки:

— Герр Вебер?

— Да.

— Я Сидор, ваш проводник. Идемте.

Они обогнули руины, сели в старый, дребезжащий «опель». Машина, управляемая молчаливым шофером в форме шарфюрера СС, покатила по разбитым улицам, объезжая воронки и завалы. Они покинули поселок при станции и углубилась в лес.

Начало уже темнеть, когда они въехали во двор особняка, огороженного массивным чугунным забором. У Воронцова даже дыхание перехватило. Несмотря на явно немецкую архитектуру, это была настоящая русская усадьба.

— Спасибо, Ганс! — поблагодарил проводник шофера и сунул ему в руки бутылку шнапса.

«Инженер-путеец» выбрался из салона. Его мутило от тряски и голода. Последний раз он ел толком еще в Варшаве. Машина сдала назад. Развернулась и скрылась в подступающем сумраке.

— Сегодня ночуете здесь, — сообщил Сидор, перейдя на русский. — Завтра на рассвете выезжаем к линии фронта. Дальше отправитесь пешком. Легенду для той стороны, надеюсь, знаете?

— Назубок, — буркнул Воронцов

— Хорошо. Только хочу предупредить, попадете в лапы особистов, никакая легенда не поможет. Красные эвакуировали из прифронтовой полосы всех, кого успели. И здоровенный мужик призывного возраста сразу вызовет подозрения. Ну да мое дело маленькое. Проведу вас до нейтральной полосы, а там как повезет.

— Благодарю, — сухо откликнулся «инженер-путеец».

— Войдете через черный вход. Ваша комната на втором этаже, окнами во двор. Никуда не выходите до утра. Еду и ночной горшок вам принесут. До завтра!

Проводник повернулся и потопал к воротам усадьбы. Проводив его взглядом, Воронцов отыскал черный ход, поднялся по скрипучей лестнице в комнату, бросил на кровать чемодан. Открыл его. Достал из чемодана бельгийский браунинг, проверил магазин.

За спиной пронзительно скрипнула дверь. «Инженер-путеец» резко обернулся, нацелив ствол пистолета на согбенную фигуру, смутно нарисовавшуюся в дверном проеме. И тут он понял, чем так сладко воняло на станции.

Глава 10

— Не стреляйте, барин, — произнесла согбенная фигура в дверном проеме. — Я поесть вам принес.

— Входи! — велел Воронцов.

Старик вошел, поставил на стол поднос с миской щей, ломтем хлеба и кружкой мутной жидкости, похожей на компот. Глаза у него были выцветшие, слезящиеся, руки дрожали. Он не смотрел на пистолет, не смотрел на гостя, косился куда-то в сторону, в угол.

— Кушать подано, — сказал он и попятился к двери.

— Погоди, — остановил его Воронцов. — Как тебя зовут?

— Митрич я… В прислугах здесь.

— Давно у немцев служишь, Митрич?

Старик помолчал, потом ответил нехотя:

— Не служу я германцам. Я тут живу. Хозяева еще в тридцать девятом сбежали, дом пустой стоял, опосля детский дом был… Вакуировали его… А мне куда идти?.. Восьмой десяток пошел, ноги не ходят… Пришли германцы, велели прибрать.

— А партизаны к себе не звали?

Митрич поднял на него слезящиеся глаза, и в них мелькнуло что-то, чего Воронцов не смог разобрать — страх, ненависть или просто усталость. Похоже, его не первый раз об этом спрашивают. Ну понятно, СД проверяло…

— Партизаны, барин, в лесу. А я тут. Ешьте, остынет.

Старик вышел, прикрыв за собой дверь. «Инженер-путеец» опустил браунинг, спрятал его обратно в чемодан. Сел за стол, взял ложку. Щи были кислые, постные, без мяса. Хлеб оказался черным, пахнущим кислой закваской.

В кружке и впрямь обнаружился компот из сухофруктов, в котором плавали какие-то листья. Он ел медленно, чувствуя, как желудок сводит от голода, но каждую ложку приходилось запихивать насильно. Потому что и здесь пованивало, как на станции…

Воронцов отодвинул миску, встал, подошел к окну. На западе, за лесом, полыхало зарево. Минск горел? Или что-то перед Минском? Он стоял, смотрел на это зарево и думал о том, что двадцать лет назад его отец шел на Орел с белой армией.

Шел, чтобы спасти Россию от большевиков. Не дошел. Расстреляли. А теперь он, сын полковника Семеновского полка, идет туда же, но с другой стороны. И с другим заданием. В дверь постучали. Три коротких, два длинных. Условный стук.

— Войдите, — сказал «инженер-путеец», отходя от окна.

Вошел Сидор. Оглядел комнату, стол с остатками еды, чемодан на койке.

— Как устроились?

— Нормально.

— Завтра в четыре утра выезжаем. До линии фронта километров двадцать. Дальше — пешком. Легенду повторите.

— Путеец из отдельного батальона НКПС, отбился от своей части, ищу своих. Документы при мне.

— Надеюсь, они у вас не с никелированными скобками? — с усмешкой произнес Сидор, и, помолчав, добавил: — Только русские все равно не дураки. Прифронтовую полосу прочесывают плотно… Если поймают, могут и не поверить вашей ксиве…

— Надеюсь, что не поймают.

— Как скажете. — Проводник повернулся к выходу, но на пороге остановился. — Вижу, не дохлебали щи, герр Вебер… Напрасно. Понимаю, воняет… У нас тут два дня назад разбомбили санитарный поезд с ранеными. Сгорели все. Теперь вот ветром тянет от станции… Советую привыкать…

Он вышел. Воронцов лег на кровать, закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали картины, которым он не был свидетелем, но легко мог представить. Горящий санитарный поезд. Крики раненых, которые не могут выбраться из огня. Вонь паленого человеческого мяса…

Он понимал, что это война. Вот только почему-то сейчас, в этой комнате, в старом доме, где должно пахнуть деревом, старыми обоями и кислыми щами, воняло смертью. И некуда деваться от этой вони…

— Господи, — прошептал он одними губами, сам не понимая, к кому обращается. — Господи, прости…

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 7 августа 1941 года.

Грибник вошел в палатку, когда я уже собирался отдать распоряжения отыскать его. Выглядел он озабоченным, но не тревожным, а скорее, сосредоточенным, как человека, который получил новую информацию и осмысливает ее.

— Георгий Константинович, — сказал он, опускаясь на ящик. — Новости от Брайтенбаха.

Я отложил карандаш:

— Докладывайте.

— Наш источник передал уточнение, что агент Скорцени не будет переходить линию фронта как немецкий инженер. Документы на имя Вебера нужны только для того, чтобы добраться до Минска. Дальше — другая легенда.